Rips Laovai Раздел: Kult прозы Версия для печати

Дом в Сестрорецке

Куёт железо для магнита
Где ни копай везде зарыта
Собака.
Америка везде открыта
Вся карта с юга молью бита
И вечность куплена в кредит

О.Д.

Очередной день питерского межсезонья. Ваня безуспешно прячется от настигающих его ежеминутно телефонных звонков.Чтобы не брать трубку, он даже делал вид, что ходил в магазин, отмерил время, «вернулся». Брал трубку, говорил «Алле!» и тут же нажимал на рычаг, будто разговор прервался там где-то в матрице телефонных проводов. Ване категорически не хотелось куда-либо идти, тем более сегодня. И даже за хлебом не хотелось.

Опять звонок, но громче и требовательней. Это в дверь. Ваня на цыпочках подкрался к глазку. На круглой лестничной площадке стояла круглая, как елочная игрушка, соседка. На самом деле, если не в глазок, то она была сухонькой старушкой, вроде кисточки сирени, засушенной еще до войны в томике Тургенева. Такой она была внешне и внутренне. Самое плохое заключалось в том, что от нее было не скрыться — она знала, что Ваня дома.
— Ванечка, милый, открой, это Маргарита Сергеевна! — скрипела соседка, заглядывая в глазок, отчего ее окуляры становились еще больше и страшнее.
«Вот сука, носит ее с утра пораньше по соседям. Горгулья сраная, блядь», — подумал Ваня, студент филфака. Крадучись, он отошел от двери и как бы изделека крикнул: «Иду, Маргарит Сергевна — и уже значительно тише прибавил: «мать твою». Щелкнул дверной замок, и в квартиру безобидной молью влетела соседка.
— Ванечка, голубчик. Ты же знаешь, если бы я могла, то… я бы даже думать о тебе не смела. Но ситуация критическая. Завтра утром надо забирать мою двоюродную сестру Лёлю из санатория, а санаторий в Сестрорецке…
На этом месте Ваня закатил глаза, схватился за дверной косяк и молчаливо возопил всеми силами души: «НЕТ! Пусть это буду не я! Пусть война, революция, смерть и моровая язва, только бы не ехать завтра с этой кошелкой в Сестрорецк!»
…а у Виктора Петровича как назло что-то сломалось, а ты вчера катался по двору, так и вот, — старушка перевела дух. Съездим, Ваня? Я отблагодарю тебя.
«Кульком доперестроечных карамелек», — не без основания подумал автомобилист-любитель.
— Когда надо ехать? — спросил он ровным голосом.
— Завтра, завтра утром, не рано утром, к одиннадцати.
— Поехали, — голосом обреченного на смерть согласился Ваня.

Пока они месили колесами дорожную грязь, Маргарита Сергеевна пыталась было развлекать Ваню разговорами, но успеха не имела. Ваня думал о своей «невесте» Маше и о нескладывающихся с ней отношениях. Маша все время была нервна, и все время как будто упрекала Ваню, но он не понимал в чем. Она внутри его головы на что-то возражала, он ей отвечал, и пытался остановить этот глупый никому не слышный монолог, но ничего не получалось.

Наконец, добрались до Сестрорецка. Мысль о том, что обратно придется вести двух незамолкающих старух, выводила Ваню из равновесия. Им надо было найти то ли какой-то курорт, то ли какую-то больницу, и они колесили и колесили по городку, пока не уперлись в тупик из старинного завода красного кирпича и дома, стоявших почти впритык.

Дом был не вполне обычный, таких уже давно не строят. Все подобные халупы снесли еще после войны; видимо, эти деревяшки оказались на пути к светлому будущему. Из подобных строений остались только те, что были совсем уж на отшибе, и где располагались полузаброшенные музеи всяких революционеров, собирались всякие рабчие кружки. Строение было довольно крупным для своих двух этажей, венчалось весьма высокой острой крышей. Стены были обшиты досками, почерневшими от времени, и кое-где над окнами «на соплях» держались фрагменты более чем скромых наличников, таких же сырых и безобразных.
— Батюшки, Ваня, родной мой! — не своим голосом пропищала Маргарита и вцепилась в руль. — Ваня, ведь мы в этом доме с Лечечкой жили до эвакуации. Я тебя умоляю, на обратном пути заедем, я ей покажу дом и все — мы не будем тебя отвлекать.

Ване было нечего терять, он мрачно посмотрел на занавески на окнах первого этажа, трехлитровую початую банку огурцов там же и мрачно кивнул головой.

Санаторий наконец нашли. Пока старухи «оформлялись», Ваня сидел в машине и изучал автомобильную карту. Посвежевшая Леля и возбужденная Маргарита втиснулись в салон, наполнив его запахом лекарств, мочи, старости и ядреных медсестренских духов.
— Лёлькаааа! — сусально пропела Маргарита. — А что мы с Ванечкой нашлииии!
— Никак новый винный магазин, — предположила баба Лёля; она была непьющая и чувством юмора не отличалась.
— Ай ведь дура-то дура! Мы нашли дом, где жили с тобой до войны, до эвакуации. Стоит, сердешный. Не снесли.
— Да ну. Ты спутала.
— Вот те крест. А за ним аккурат завод, где твой папка-то директором был. Вот мы тебя с Ванечкой туда и отвезем поглядеть. Вспомнить молодость.

Ваня припарковал машину возле дома. Все вылезли на свежй воздух. Старухи с «охами», «ахами» и воспоминаниями пошли в одну сторону. Ваня — в дргую. Посмотрел на окна, на стены. Опять вспомнил Машу. Весь в посторонних мыслях, подошел к двери. На двери висела табличка с надписью «Музыкальная школа».

Отсыревшая дверь со скрипом поддалась, и Ваня вошел внутрь. В коридоре царило запустение, но в то же странное время шла жизнь. По стенам висели старинные велосипеды без колес, корыта и детские ванночки. В пространствах между дверями стояли гнилые коробки со скрюченными бадминтонными ракетками и лысми куклами бех глаз. Наличествовали и пупсы самых разных цветов, поз и степеней разложения. «Зачем это все в музыкальной школе?» — мелькнула было у Вани мысль, но он был занят своей личной жизнью и странности не придал значения.

Вход в дом был с торца, поэтому коридор был длинным, по обеим сторонам его шли двери, а в конце — лестница на второй этаж. Ване стало любопытно, хотя обычно любопытство не было ему свойственно. Он сделал несколько шагов по гниющему деревянному полу и толкнул ближайшую дверь слева.

Ваню сразу поразил какой-то банно-влажный тяжкий воздух, лежавший в комнате пластами. Посреди комнаты стояла табуретка, на ней — корыто, в корыте баба стирала белье. Баба была неопределенного возраста, расхристанная, со спущенными хлопчатобумажными чулками. Она с бешенством валтузила белье в грязной воде, всюду летели брызги и пена. Такие же кучи грязного мокрого белья валялись по всей комнате.
— Чо смотришь, дурак? — гаркнула она на Ваню.
— Извините, я случайно зашел, дверь была открыта, — забормотал Ваня и попятился назад.
— Не во всякую открытую дверь надо сувать своейную харю, как писал Конфуцый, — отозвалась баба уже более мягким тоном. — Ну хули, раз вошел — помогай.
— Как «помогай»? Меня ждут. Я тут случайно…
— Помогай, сука, пока не утопила.
Ваня решил, что баба сумасшедшая и с ней лучше пока не спорить. Сейчас он ей поможет, а пока обдумает, как сбежать. Он подошел к тазу и начал так же, как и баба, мять в грязной воде драные тряпки. Через минуту он совсем вымок и решил бежать во что бы то ни стало. Тут баба достала тряпки из корыта, плюнула на них, бросила на пол и взяла другие, из близлежащей кучи. И Ваня понял, что она стирает одни и те же тряпки в одной и той же воде бог знает сколько лет без перерыва. «Вот попал», — мелькнуло у него в голове. Ваня молча вынул руки из корыта и ринулся к двери.
— Куда? — заорала баба. — Еще половины не сделали, дурень! — и швырнула в него мокрой дрянью.
Ваня успешно выскочил за дверь. Откуда-то он знал, что преследовать его не будут. Снял с себя мокрую ветошь, оглядел ее. Это оказались кальсоны, бывшие когда-то красного цвета с белыми звездами. «Бывает же такое», — подумал Ваня. На кальсонах остались следы от пуль. Ваня кинул кальсоны в угол и, почти не соображая что делает, толкнул дверь напротив.

Комната напротив была нормальной. У окна стоял стол, за ним сидел старик. У противоположной стены что-то было отгорожено ширмой. Приглядевшись, Ваня увидел у старика в руках соленый огурец.
— Вот, — сказал обитатель комнаты, — заготавливаю на случай. А чей-то ты такой грязный и мокрый? Портки стирал?
— Да, — удивился Ваня прорицательным способностям деда. — Скажите, а у вас можно где-нибудь помыться? Мне в город ехать… Такой вид…
— Конечно можно, — обрадовался дед. — Вона ванна за ширмами.
Дед поднялся из-за стола и повел Ваню к ширмам. Резко отодвинул их в сторону. Ваня потерял дар речи. Ванна была наполнена солеными огурцами.
— Вот тута и мойся. — серьезно сказал дед.
— А огурцы?
— А они тебе помешают, да? Мы графья, да? Куда мне их девать-то, мурло? Тары-то нет другой!
— Нет. Спасибо. Я как-нибудь в другой раз.
— Я те дам другой раз. Князь Потемкин-Тварический! — прошипел дед и толкнул Ваню прямо в ванну с огурцами и рассолом. — Спинку потереть? — спросил дед уже более мирно.
Рассол щипал кожу, лез в глаза и в уши, повсюду бултыхались огурцы. Ваня нащупал пробку и выдернул ее. Ванна стала с шумом опустошаться.
— Ах ты сука такая! Ах ты блядь! — хрипел дед и пытался заткнуть отверстие огурцом. Ваня выскочил из ванной и выбежал из комнаты, оставляя на полу мокрые соленые следы.
Надо было что-то делать, и студент-неудачник ворвался в следующую дверь. Комната оказалась обычной детской. Бедно обставленой, с кроваткой и аквариумом. У кроватки стоял мальчик лет пяти.
— Дяденька, — нежно сказал малыш в шортиках. — Дяденька, помоги мне убить лошадку.
У Вани отлегло от сердца. Наконец-то что-то человеческое. Какая-то детская игра… Сейчас наладит контакт, переоденется в родительские шмотки и уйдет. Кстати, где шкаф? Ладно, рановато пока.
— А где лошадка? — спросил Ваня максимально сусальным голосом.
— А вон она, — малыш показал грязным пальцем за спину студента.
Ваня обернулся и чуть не потерял сознание. Вбежав, как оголтелый, он и не заметил, что за дверью стоит лошадь. Настоящая раненая лошадь.
— Мне ее самому не убить, — грустно сообщил мальчик. Она лягается.
— А чем же… ты хотел ее убить? — прохрипел воняющий солеными огурцами Ваня.
— А вот этим, — и мальчик с трудом, двумя руками достал из кроватки топор с пятнами крови. — Я ее тока поцарапал, — печально сообщил он. А мне надо убить.
— Но зачем?! — в ужасе взвизгнул Ваня.
— Как зачем? Мне надо кормить тетю Валю, — мальчик отступил на шаг и тем же грязным пальцем показал на аквариум. В аквариуме плавала отрезанная голова с химической завивкой и по-рыбьи медленно моргала. Ошметки в районе шеи свидетельствовали о том, что голову, скорее всего, оторвали. Насколько мог судить студент-филолог.
— Господи, господи, что за нахуй такой?! — замычал Ваня чужим голосом.
— Не будешь убивать лошадку? — догадался мальчик. — Тогда я убью тебя.
Ребенок с трудом снова вынул топор из кроватки и двинулся к Ване. Ваня пулей выскочил из комнаты, захлопнул дверь и побежал по коридору до лестницы, по лестнице на второй этаж, и там, отдышавшись, почему-то постучался в ближайшую к нему дверь.

Дверь Ване открыла смутно знакомая, как из детства, воздушно-капельная старушка, хрупкая, как древняя папиросная бумага. Она была не то чтобы стара, но жизнь, видимо, выпила из нее все силы. Слегка выцветшие голубые глаза, белая косыночка, почти разлезшаяся на ниточки; черты лица, когда-то правильные и красивые, тонули в сети глубоких морщин.
— Ну слава тебе Господи, — без приветствия начала старушка, как будто все так и должно было быть. Как будто бы Ваня именно в этот день из-за двух дурацких старух должен был оказаться в Сестрорецке, именно в этом доме, в огуречном рассоле и состоянии шока, как выразилась бы Маща. — Проходи, Ванечка, садись.

Ваня огляделся. В маленькой комнатке были два окна с геранями, на подоконнике спал кот. У стены стояла аккуратно застеленная довоенная железная кровать с отвинчивающимися шариками; в изголовье высился горный массив подушек, окутанный тюлевыми облаками. Между окон стояли стол и стул. У двери — старинная радиола. Больше в комнате ничего не было. «Явно чего-то не хватает», — подумал Ваня, но эта мысль быстро покинула его.

Старушка усадила Ваню за стол, сама села на кушетку. Разгладила легкие складки на выцветшей юбке и продолжила как ни в чем ни бывало.
— Я, Ванечка, тебя на долго не задержу. Я тебе расскажу только, как я была счастлива. Ты не дергайся, это был очень короткий миг. Я тогда закончила школу и приехала в Ленинград поступать в институт. Готова я была хорошо, знала что поступлю, почти не волновалась. Сдала первый экзамен. А между экзаменами перерыв в один день. И была у меня мечта съездить в Павловск. А было тогда лето, июнь, тополиный пух летал везде, и бабочки, и белые одуванчики. Рано-рано я проснулась, надела лучшее свое крепдешиновое платье в горошек, накрасила губы тетушкиной помадой, пока она спала. Повертелась перед зеркалом, полюбовалась на себя семнадцатилетнюю, как на меня солнышко светит и просвечивает прямо платье. Туфельки были на каблуках, чулочки — как принцесса. Да и тетка моя проснулась, но виду не подала, лежала, щурилась на солнце и улыбалась. Так я поехала в Павловск.

Приехала, вышла, поезд ушел, тишина. Летом пахнет, лугами, полями, цветами. И у вокзала сцена для военного оркестра. А вокруг стоят столики, а за ними сидят дамы в шелковых платьях, с дамами военные, все едят мороженое. Я на них так и загляделась: такие молодые, красивые… Женщины — нежные, в жемчугах, мужчины в военной форме, в орденах… Цветы гирляндами, и вся, вся, Ванечка, жизнь впереди… Я думала что умру от счастья. Пока я их разглядывала, появился оркестр, и грянул «Прощание славянки». Да так тоже красиво! Я стою, слушаю, от счастья чуть не улетаю. И вдруг подходит ко мне офицер молодой, несет мне мороженое. Мы познакомились: «Я, — говорит, — Ваня». «А я — Маша». А тут «Славянка», и мороженое… Мы сели за столик. Он все на меня молча смотрит, ни слова не сказал. Нам девушка-официантка в белом передничке принесла сирень на столик. Оркестр играет, я мороженое ем, улыбаемся друг другу и молчим.

Вдруг пыль откуда-то, подъезжает «черный воронок» и останавливается за оркестром. Выходит из воронка сперва фотограф, веселый такой, а потом военный, бледный весь, подтянутый. Военный подходят к каждому столику, склоняется к мужчинам, говорит им два-три слова. Мужчины встают и уходят. И к нашему столику подошел сперва фотограф, попросил улыбочку, щелкнул нас, потом военный склонился, сказал моему кавалеру что-то на ухо, мой мальчик пожал мне руку — видно было, что навсегда прощался, посмотрел в глаза впервые откровенно, встал и ушел. Так вот ушли все мужчины. А музыка все играет, женщины над чашечками с мороженым сгорбились… Никто не кричит, не плачет… Музыка гремит, и за каждым столиком сидит одинокая женщина, а в чашечке тает мороженое…

Это было ранне утро 22 июня 1941 года. Видите, Ванечка, уже шла война, а мы еще не знали. Поэтому мир казался нам таким естественным и вечным, что ли.

И вдруг на мой стаканчик с мороженым садится оса. А я очень боюсь ос, понимаете? И вот в такой ситуации я совсем потерялась, вскочила из-за ажурного столика и бросилась в военным, тем, что приехали на «Воронке». Они строго посмотрели на меня, а я им глупо так говорю:
— У меня в мороженом оса!
Они сперва даже не поняли. Потом засмеялись и тот, что постарше, говорит:
— А то, что твой жених Ванечка только что призван на фронт, что у нас война, — это тебя не беспокоит?
— А он мой жених? Этот офицер?
Вот глупо наверное я выглядела тогда! Старушка сложила морщинки в улыбку и затрясла перед лицом полупрозрачными голубоватыми руками. — А второй военный вдруг посерьезнел и сказал:
— А хотела бы, чтобы он был твоим женихом?
Я вспомнила ванечкино лицо, и как солнце у него играло на ресницах, и сказала: «Хочу».
— Так ведь он погибнет в конце войны, а ты останешься одна с двумя детьми, и дети твои, Толенька и Сашенька, умрут от туберкулеза.
— Как?! — только и могла я сказать.
— Так, — ответил офицер, который постарше. Но если на твое мороженое села оса, ты можешь выбирать. В связи с увеличением поголовья ос, партия и правительство могут предложить тебе другие варианты. Ванечка родится уже после войны, и вы даже встретитесь, но не надолго. Ты ему расскажешь эту историю. Ты сохранишь ему жизнь. Будет ли его жизнь счастливой — зависит от него самого. Но чтобы сейчас он не погиб, тебе много-много лет, больше чем полвека, будет сниться один и тот же сон. Что ты приезжаешь поступать в институт, едешь в Павловск, сидишь с Ванечкой за столиком, потом он уходит, а потом прилетает оса. Один и тот же сон. Шестьдесят лет. Подумай.

Я даже и думать тогда не стала. Семнадцать же лет.
— Согласна, — говорю. Пусть снится. Хороший же сон. И Ванечка будет жив… Знала ли я, что это такая пытка!
Старушка вздохнула и полезла куда-то в угол под кровать. Порылась в пыли, выпачкав артрозные суставы, и достала фотографию. Одну-единственную. Вот что насторожило Ваню в этой комнате! У стариков ведь полно фотографий, а тут — ни одной. Старушка бережно стерла пыль с пожелтевшего снимка. Залитые солнечным светом и молодостью, за павловским столиком сидели Ваня в военной форме и Маша в крепдешиновом платье в горошек.
— Ванечка, милый, — глаза старушки залились крупными слезами, но из-за морщин слезы не могли вытечь и так и стояли в голубых глазах. — Ванечка, ты когда выйдешь из дома, просто порви эту фотографию пополам. Отпусти меня и живи счастливо. Я сделала для тебя все что могла. Я очень люблю тебя, Ванечка, и не жалею ни о чем. Ладно?
— Мне бы переодеться, — обалдевши пробормотал Ваня.
— Ах, да, совсем старая забыла. Вот твоя одежда.
Старушка дала Ване точно такие же джинсы и свитер, в которых он зашел в этот дом. Куртка, даже носки и трусы были такие же. Ваня переоделся.
— А как выйти-то?
— Да вот видишь окошко на чердак у меня в потолке? Сейчас я тебе лесенку дам, выйдешь на чердак, потом на крышу, потом прыгнешь вниз. Там невысоко и мягко.
Старушка выволокла из коридора лесенку, поставила ее, и Ваня успешно вылез на чердак. Похрустел каким-то сгнившим хламом на полу, подошел к чердачному окошку и вылез на крышу.

Подошел к краю. Постоял. Свежий воздух выветривал остатки запаха соленых огурцов из коротко стриженых волос. Ваня посмотрел еще раз на фотографию.
— Вот сучка, — сказал он вслух. — Кто тебе дал право менять мою судьбу. Я, может, хотел на тебе жениться и родить этих, как их там… И насрать, что они сдохли бы от туберкулеза. Сучка. Сучий дом. Сучья жизнь.
Ваня оглянулся на чердачное окошко и кинул в него целую и невредимую фотографию.
— Помучайся еще. Спокойной ночи.
И мягко оттолкнулся от крыши.

21.05.2006 00:07:18

Всего голосов:  5   
фтопку  1   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  1   
в избранное 3   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  14

  • Анегин
Достойно. Фишка с выбором просто бесподобна. Автору респект!!!
21.05.2006 00:30:47
  • Ништяк.
В натуре ништяк.
21.05.2006 01:18:16
  • В сцене с огурцами я уж, было,
думал, что говно, а потом вчитался и прочёл с большим удовольствием.

Хотя, справедливости ради должен отметить, что штампы присутствуют в изрядном количестве. А с другой стороны — вся наша жизнь — одни штампы.
21.05.2006 01:23:39
  • Бег Радована Караджича
Здорово. И концовка эффектной показалась.
21.05.2006 11:50:30
  • Иска
Вдумчиво. Весело и страшно.
Ахуенно. Вот после таких текстов обостряется шиза и делаются большие дела.
Спасибо.
21.05.2006 19:09:19
  • Немец | www
хороший рассказ, да и написано славно.
22.05.2006 09:38:55
  • БесПокойный
Понравилось. Только что из Сестрорецка. Чудно там.
22.05.2006 10:32:59
  • 12345
Психо.
22.05.2006 11:39:48
  • Пономарева-Бэта
Хорошая идея, мне понравилось.
22.05.2006 12:18:17
  • Степанский
В стиле Замогильного, только буртала меньше.
22.05.2006 14:46:39
  • контра
/снова не /совсем/ то//
23.05.2006 11:47:52
  • Урюк
угум.прочитано с удовольствием.конец такой нормальный.даже поржал немножко.
23.05.2006 11:56:08
  • Goutya
сусально
24.05.2006 13:45:10
  • Дядя Саша
ПрЕкольно.
При написании какая доза употребилась?
08.06.2006 19:23:42
 
Смотреть также:
 
Rips Laovai
 
 
  В начало страницы