Шааранин Раздел: Kult прозы Версия для печати

ЗА УЧИТЕЛЕМ (2)

Покончив с критикой моих умственных способностей, Учитель переходит к возвеличиванию своих. Я стараюсь его слушать, но мне становится скучно, и чтобы Учитель не заметил этого, - отворачиваюсь и вижу, как по стеклу остановки стекают капли, где-то внизу соединяясь в одну, большую и темную. Мне приходят мысли о том, что я ничего и никогда не смогу написать об Учителе.
Писать о нем мемуары - значит вспоминать и о Маше, а я даже лица ее не помню… Помню только его отражение в зеркале над моей кроватью. Еще помню бордовую куртку, которую Маша часто забывала у меня, когда уходила. В карманах куртки хранилось множество замечательных вещей: круглый стеклянный кошачий глаз, (Маша рассказывала, что раньше он принадлежал кошке ее покойной бабушки) настоящее старинное нэцкэ депрессивного лысого мальчика с поросячьим хвостиком, серебряный кулон в виде лезвия для бритвенного станка (подарок матери на совершеннолетие), а еще - миниатюрная книжка величиной с ноготь. Эту книжку мне так и не удалось прочитать, потому что Маша не разрешала, говорила, что в ней - древний апокрифический текст, от которого может сорвать чердачину. Я особенно не настаивал, - чердачину мне было чем срывать и без апокрифов. Да и вообще, наверняка, это был просто Блейк… или Йетс… Маша их любила. Я тоже. Мы и познакомились благодаря им.
Однажды, я, накурившийся травы, ехал в автобусе и вдруг увидел прекрасную девушку. Девушка читала книгу. Словно боясь сглаза, она изящно прикрывала хрупкими пальцами обложку, поэтому различить название я не мог, но мне было совершенно ясно, что книга - Блейка или Йетса. Автобус вздрагивал, девушка перелистывала страницы. Я проехал лишние три остановки, потом решил, что все это галлюцинация и вышел.
Конечно же, девушка не являлась ни галлюцинацией, ни видением, это была Маша. Позже мы встретились на пьянке то ли архитекторов, то ли художников-пейзажистов, где я ей сказал, что люблю девушек, которые читают поэтические произведения в автобусе, особенно такие.
- Какие такие? – удивилась Маша.
- Ну, такие… Специфические, - ответил я.
Она понятливо кивнула.
- Как-то раз я читала книжку в автобусе. Только не помню чью.
- Блейка, а может Йетса…
- Точно-точно! – согласилась Маша и улыбнулась. – Я их люблю.
- Я тоже.
Еще мы любили ходить по старому кладбищу, пить красное вино, шуршать осенними листьями. Любили сидеть на почерневшей от времени, но крепкой скамейке, что стояла у могилы со стершимся именем на старинном кованом кресте, и играть в магнитные шахматы.
Иногда на кладбище появлялись местные панки, устраивали возлияния: бренчали на гитаре, бегали по кладбищу без трусов, орали песни. Мы с ними переругивались, хоть и громко, но не так чтобы очень азартно. Когда красное вино кончалось, меня тянуло к панкам, мы скидывались на водку, пили ее… Порой я даже подпевал - «Но если есть в кармане пачка сигарет, то все не так уж плохо на сегодняшний день!», чем очень раздражал Машу. Приходилось ее успокаивать и идти домой…
Рядом с Машей я испытывал острую грусть и опасный восторг. Особенно ночью, когда она засыпала, а я в темноте сидел на полу, курил, смотрел, как мигают цифры на дисплее плеера, и слушал очаровательную и страшную музыку. Вероятнее всего, мои грусть и восторг были связаны с алкогольной интоксикацией проявлявшейся при воздержании от спиртного, проще говоря - похмельем. Из-за того, что я превращался в животное, Маша не разрешала мне много пить, а мало - не удавалось. Выбор между Машейй и водкой был сложен, поэтому мы часто и жестоко ссорились: бились стекла, ломались ножки у мебели, стены сотрясались от крика и прочее. В конце-концов, вытирая слезы обиды и боли она сказала:
- Пойми, мы же не призраки, что бы вот так вот жить. Вот здесь.
Я, промокая исцарапанную щеку куском простыни, взглянул на осколки посуды и бутылок, перешагнул через ломаный шкаф, сел рядом, выпил и ответил:
- Конечно, я понимаю, что мы не призраки. Дело в том, что просто это столкновение двух стихий и двух начал. Это все очень непризрачно. И мне кажется, Маша, что все нормально.
- Вот это вот нормально? – она медленно обвела подрагивавшей рукой разгромленную квартиру. – Это в порядке вещей?
- Хули – да. Нормально, в том плане, что без последствий столкновение двух начал не может обойтись, и это проявляется на материальном плане. Вот, бля, она, материя и рушится.
Я выпил и пнул по табуретке.
- Видишь?
- Вижу, что ты – полная свинья
- А мне, Маша, твое имя, между прочим, не нравится, мне кажется оно попсовым.
- А вот мне давно уже ничего не кажется. Все. Это невозможно, - она поднялась и ушла.
Я допил водку, вышел в коридор и обнаружил, что на этот раз, Маша одела свою куртку, ушла в ней… Меня вдруг охватило горькое сожаление из-за того, что в голову никогда не приходило порыться в ее карманах, наверняка там было множество замечательных вещей, которых я еще не видел.
Маша не появлялась, не отзывалась на звонки, завидев меня, резко сворачивала в сторону. Я не знал, что делать и рассказал об этом Учителю. Тогда я его еще так не называл, мы просто с ним вместе пили водку и насмехались над окружающей действительностью. Сначала он мне посоветовал купить Маше шубу, потому что женщины любят мех, но, узнав, что средств для этого - нет, сказал:
- Я тебя сейчас научу, что делать! - взял гитару и мы отправились под Машино окно петь песни.
Была уже ночь, и когда Учитель, брякая на гитаре, громко и противно затянул серенаду Пресли, из окон Машиной пятиэтажки высунулись несколько жильцов и потребовали прекратить концерт. Я закричал на них, чтобы не мешали петь, - они перестали, и подъехала милиция. Мы с Учителем вовремя среагировали на ее появление, залезли на дерево и затихли. Милиционеры стали лениво прохаживаться по двору. Какая-то старуха истошно завопила из форточки: «Эти говнюки на березе! На березе!», они велели ей заткнуться и уехали.
- В жизни нужно все, - сказал Учитель, - и сейчас я научу тебя, как петь на березе.
Учитель заиграл, запел и ветки под его грузным телом задрожали, жильцы стали снова высовываться и кричать.
На гитаре лопнула струна, возникла пауза, я посмотрел вниз и увидел Машу со скрещенными на груди руками.
- Вы что одурели? – сердито спросила она. - Что за дела?
- Сейчас объясню, – ответил Учитель. – Это проявление чувств.
Я ему поддакнул, и мы слезли на землю, и отдуваясь предстали перед Машей. Она запахнула поплотнее халат и поморщилась:
- Что? Очередная тупая пьчнка…
- Маша, мир – эклектичен, в нем столько всего намешано, что отличить настоящую любовь от пьянки практически невозможно, - возразил Учитель. – Вы оба еще так молоды и вам необходимо все объяснить и всему научить. Это сделаю я.
Маша удивленно моргнула, а Учитель, помахав в мою сторону грифом гитары, продолжил:
- Глядя на этого человека и на тебя, я понимаю, что у вас много не решенных вопросов, я научу, как их решить.
- Зачем это мне?!
- А вот это я сейчас объясню – зачем это тебе, Маша. Только объясню - лично. Вы сейчас переживаете кризис в отношениях, поэтому вас надо развести по разным углам ринга.
- Какого еще ринга? Какие еще отношения! У нас нет больше с ним никаких отношений.
- И это я тоже объясню. Все объясню, всему научу.
Учитель ухватил Машу за локоть и азартно говоря, довел ее до подъезда. Все его бессодержательные речи я знал наперед и поэтому даже не старался прислушиваться. Учителю все равно, что было говорить, лишь бы завладеть вниманием слушателя и это у него получалось достаточно хорошо.
Маша скрылась, Учитель подошел ко мне и удовлетворенным голосом заявил:
- Ну что? Я все уладил!
Я, щелкнул по струнам гитары, покачал головой и предложил еще выпить и попеть песен.
- Петь песни не будем, я лучше тебя научу, как правильно разбираться в гендерном вопросе, да и вообще как жить, - ответил Учитель и небрежно потрепал меня по плечу.
- Да на хрена мне то это?! – возмутился я.
- Как это на хрена? Ты же не умеешь!– хохотнув, ответил он, и мы пошли в магазин. – Но ты не расстраивайся, я тебя научу.
Сначала я думал, что Маша придет, хотя бы для того, чтобы меня обругать за серенады, потом - попытался о ней не думать, а потом - обнаружил в почтовом ящике открытку, приглашение на свадьбу. Маша выходила замуж за Учителя.
Из окна квартиры, в которой я тогда жил, открывался вид на Поле Дураков, - прозванную так в народе, пустынную, заросшую сухой травой площадь. За ней находился Цыганский поселок, дальше столбы, а за ними наверное ничего и не было… Держа приглашение в руках, я уставился на Поле Дураков, и дух мой начал метаться над ним. И я осознал, что, и вправду, не умею правильно разбираться в гендерном вопросе, не умею петь сидя на березе, да и жить как надо тоже – не умею. И я еще понял, что теперь у меня есть человек, который всему этому научит, понял, что у меня есть Учитель.

Учитель меня учит - говорит, что для того чтобы написать хорошие мемуары, нужно хорошо питаться, как питается он; слушать хорошую музыку, такую, какую он слушает; и вообще - стараться дотянуться до его величия.
- Как скажешь, Учитель, буду пытаться дотягиваться, - говорю я и снова отворачиваюсь к стеклу, по которому бегут дождевые капли.
Через три месяца после свадьбы у Маши и Учителя был развод. В нашем кругу существовала традиция разводиться в полутрезвом состоянии, и Учитель ей не изменил, взял с собой меня, Вадика - своего любимого ученика, мы выпили и пошли в суд.
Судья попалась терпеливая, и вместо того чтобы сразу нас выгнать, внимательно выслушала Учителя. Встав на трибуну, он гордо выпятил живот, выгнул спину, поплевывал на палец и, шурша записями в блокноте, стал перечислять покупки, которые сделал для Маши за время их совместного проживания; перечислять суммы, которые потратил на ее питание. Закончив с этим, - принялся напевать песни, которые заводил ей и сам пел по вечерам; рассказывать анекдоты, которые рассказывал за обедом…
- Как видите, жена у меня не бедствовала!
Судья утомленно вздохнула:
- Ответчик, вы имеете намерение заявить о разделе совместно нажитого имущества?
- Секундочку, Ваша честь! – азартно воскликнул Учитель. – Мои намерения - не просты! Я же, знаете ли, и сам не прост. Я глыба, я – Учитель! У меня – ученики и ученицы!
Судья покачала головой, вздохнула, обратилась к покрасневшей, кусавшей от досады губы Маше и посочувствовала ей:
- Истец, я вас понимаю. Очень хорошо понимаю…
Машя еще сильней покраснела, опустила глаза, а Учитель, навалился на трибуну и закричал:
- Подождите, Ваша честь! Как это - «вы понимаете»? Я сейчас вас научу, как надо правильно понимать. Вы вот так и не поняли, что я – Учитель! Я – учу!
Судья возмущено стукнула молотком. Задремавший было, Вадик вздрогнул и громко заявил:
- Простите, товарищ судья, а зачем это вы, вот так вот тут стучите? Учитель имеет право на слово. Ведь, имеет же?
Судья нервно ударила молотком еще раз и язвительно сказала:
- Ответчик имеет слово уже в течение получаса, только вот суду до сих пор не ясно: согласен ли он на развод?!
Учитель поуспокоился и скрестил руки на животе.
- Итак, Ваша честь, я заметил, что вы не обладаете должным терпением. Это досадное упущение со стороны нашего судопроизводства. Но об этом позже. Что ж, выходит - суд хочет знать, согласен ли я на развод или нет? Понимаете, Ваша честь, как я уже говорил - и как вы, надеюсь, поняли – я Учитель. У меня - ученики, ученицы, которых я учу всему. Призываю вас понять, что я - глыба, я - величайший человек, и вот как раз это-то моей жене и сложно осознать. Суть заключается в том, что ее психология…
- Так, ответчик, давайте без психологии! – теряя терпение, перебила его судья.
- Как это - без психологии? – удивился Учитель. – С обычными людьми без психологии не обойтись. Если бы речь шла только обо мне, тогда – да. У меня нет никакой психологии. Более того, у меня даже нет никакого подсознательного и бессознательного, никакой корки и подкорки потому что я – глыба! Я цельная глыба!
- Э, Учитель! Завязывай на хрен! – завопил вдруг Вадик. –Достала уже вся эта лабуда! Пошли курить, потом договоришь.
- Нет-нет, мне нужно, нужно объяснить! - возразил Учитель, но, заметив, что от слов Вадика судья медленно приходит в бешенство и замахивается молотком, быстро поправился: - Но, в самом деле, чертовски хочется курить.
Мы выскочили за дверь, выбежали на улицу, выпили, покурили, а когда вернулись, то в зале заседания сидела лишь секретарша. Нехорошо улыбаясь, она сказала, что суд расценил поведение Учителя, как оскорбительное, присудил ему штраф и закрыл дело в пользу истца.
Учитель всплеснул руками и воскликнул:
- Черт подери! как нехорошо получилось! Я так и не успел рассказать судье об ее ошибках!
Вадик, вскочил на трибуну, вытянул руку и открыл рот, для прочтения стихов. Нам с Учителем пришлось его успокоить, вытащить наружу и на улице, на лоне природы, мы спокойно продолжили пить.
Вадик с выражением прочел стихотворение:

По небу гуси летели от боли громко крича,
Яйцами огромными по крышам стуча

и спросил:
- Слушай, бля, Учитель, дак вот я тоже не понял, чего ты хотел? Разводится, или не разводиться? Чего-то ты там такое мутное парил, что хрен разберешь.
Учитель презрительно поглядел на нас, брезгливо бросил окурок в траву и ответил:
- Насколько вы низки, ученики! Где же вам понять, что ваш Учитель выше всех этих примитивных социальных вопросов!
- Да уж, конечно! Где же нам! – сплюнув, через зуб, сказал Вадик.
- Ты, Вадик, не дерзи! Ты учись быть выше, пока я учу.
Вадик уже был прилично пьян, пошатнулся и крикнул:
- Да пошел ты, бля, Учитель в жопу!
Учитель рассмеялся и поддержал Вадика, чтобы тот не свалился.
- А сейчас, ученики, в благодарность того, что вы меня сопроводили и поддержали морально в рутинном деле, я явлю вам чудо!
Мы зааплодировали. Учитель скрестил руки, напрягся, покраснел и стал громко и протяжно пукать. Это, без перерыва, продолжалось четверть часа, не меньше. Пораженные, мы с Вадиком не могли вымолвить ни слова. Учитель чинно раскланялся и заявил:
- Вадик сегодня себя проявил, - стишки нам свои декламировал, дерзил мне. Ну, а теперь, Махмуд, твоя очередь! Давай-ка, спляши нам!
Каким бы сильным не было впечатление, оттого что проделал Учитель, как бы он меня не уговаривал, - плясать я наотрез отказался, потому что не мог. Внешне я был весел, но на душе скребли кошки - мне так и не удалось улучить момент, чтобы поговорить о чем-нибудь с Машей. Наверное, я бы ей сказал, что вовсе не считаю ее имя попсовым, или - еще что-нибудь хорошее…
Больше я Машу не видел, - она переехала в другой город, вышла замуж повторно, и, наверное, на этот раз удачно. Правда, что такое – удача, мне неизвестно. У меня ее никогда не было, и судить о том, что удачно, а что не удачно - я не могу.

4.Вадик


Учитель всегда был разговорчив и весел, поэтому его часто приглашали в гости на праздники – дни рождения, новые года и восьмые марта. Если ему обещали обильную и вкусную пищу, то он не отказывался, брал с собой своего любимого ученика Вадика и приходил. На самом деле у Вадика было другое имя – Петя. Почему учитель его так прозвал, никому не было известно. Кроме того, что Вадик считал себя выдающимся поэтом, он совершенно не умел себя вести в гостях – напивался, орал, приставал к женам хозяев, иногда бил люстры и мочился в непредназначенных для этого местах. После третьей рюмки водки, на всем что попадалось под руку, он писал стихи, а потом, взъерошив черные волосы, и сверкая пьяными глазами, их громко всем читал. Учителя просили, чтобы он не приводил Вадика, он обещал, что не будет, но все равно брал его с собой, потому что «любимый ученик» очень радовал его своим поведением, и без него ему было скучно.
На дне рождения бизнесмена Игнатьева, Учитель пел, рассказывал небывалые истории про рок-музыкантов, про их жизнь, их повадки и физиологические особенности; пел под гитару, вызывая улыбки у многочисленных гостей, произносил тосты, задорно хохотал и брякал рюмками. Вадик тихо сидел на углу стола и строчил что-то в новеньком блокноте, но когда, после очередного тоста возникла пауза, он вскочил, разорвал исписанные страницы, выпил фужер водки, взъерошил волосы и крикнул:
- Нет! Читать я сегодня ничего не буду!
Гости облегченно вздохнули.
- Вот и хорошо, Вадик, ты закусывай, - сказала хозяйка и пододвинула к нему салат.
- И закусывать я не буду! – крикнул Вадик, сверкнул глазами и потряс рукой, указывая на Учителя. – Пускай эта свинья жрет мою порцию.
Гости удивленно усмехнулись. Учитель хихикнул и сказал:
- Ну, ладно-ладно, что ты Вадик, так об Учителе, о своем, отзываешься. Не хорошо! Не дерзи!
- Мне вот что надо! – крикнул Вадик не обращая на Учителя внимания. – Тут есть балкон? Мне надо на него сходить.
Игнатьев недовольно поморщился, встал из-за стола и проводил продолжавшего сверкать глазами Вадика на балкон. Учитель поспешил за ними. На балконе Вадик внимательно оглядел открывшийся перед ним вид строящегося района, достал папиросу, закурил, дунул дым в лицо Игнатьеву и сказал:
- Ты знаешь, братец, порой мне, бля, кажется, что эти осенние облака над нами всего лишь дым, выдуваемый мною изо рта.
Игнатьев растерялся, а Учитель сказал:
- Вадик, какие ж они осенние? На дворе еще лето.
- Ты, бля, Учитель меня не учи, заебал уже, - ответил Вадик, резко развернулся, схватился за перила, перелез через них и повис.
Игнатьев осторожно посмотрел вниз, Вадик не выпуская папиросу изо рта - на него.
- Чего, бля?
- Ничего, – ответил Игнатьев. – Ты крепче держись. Третий этаж все-таки.
- Иди на хуй, а то сейчас обоссу нижний балкон!
- Это чего он? – растерянным голосом обратился Игнатьев к Учителю.
Тот, усмехнувшись, ответил:
- Поэт потому что.
- Да, бля! Свинья, ты права! Я поэт, я певец падения!– крикнул Вадик и разжал руки.
Раздался треск ломающихся веток, визг кошки и глухой удар.
- Надо же! – удивленно воскликнул Учитель и подбежал к перилам.
Внизу, в клумбе, на черной свежевскопанной земле без движения лежал Вадик.
- Еб твою мать! – закричал Игнатьев, вбежал в комнату и, отмахнувшись от удивленных гостей и жены, выскочил за дверь. Учитель, делая успокоительные жесты и приговаривая:
- Все хорошо, ничего страшного не случилось, - последовал за ним.
- Опять Вадик что-то выкинул - решили гости и продолжили трапезу.

Раскинув руки, Вадик лежал на земле, уткнувшись в нее лицом. Левая его нога была согнута в колене и ботинок на ней, трепеща шнурками, указывал острым носком вверх. Игнатьев подбежал и стал трясти Вадика за плечо, но тот не подавал признаков жизни. Подошел Учитель и сказал:
- С такой высоты рухнуть – верная смерть.
- Может на верная! Видишь, - он же на мягкое упал, на землю скопанную, - возразил Игнатьев. – Ты умеешь щупать пульс?
Учитель подошел поближе и аккуратно пнул Вадика в бок. Нога, указывавшая носком ботинка вверх, разогнулась и упала на землю.
- Знаешь что, Игнатьев, - ответил Учитель. – Я не умею щупать пульс. Но и без этого ясно, что с Вадиком все очень и очень плохо. Надо везти его домой.
- Зачем это? Если все с ним плохо надо скорую вызывать.
- Скорую, - усмехнувшись, произнес Учитель и щелкнул зажигалкой. – Ты знаешь, что именно Вадик курил? Что у него в папиросе было набито?
- Шмаль что ли? – брезгливо переспросил Игнатьев и попытался перевернуть Вадика, но это у него не получилось.
- Думаю – да. Поэты они такие. В папиросах у них всегда не табак.
- Дак что, с того? Помоги лучше! – Игнатьев снова попытался перевернуть Вадика.
- Вот ведь, вы какая, молодежь, тупая! – раздраженно проговорил Учитель и закурил. – Что с того!? А – то! Приедет скорая, возьмет у Вадика анализ крови, обнаружит там опиаты и всем твоим гостям разборок с ментами не миновать. Понял?
Игнатьев отошел от Вадика и задумчиво подергал ухо.
- Слушай, а ведь точно… Сейчас же с этим у нас строго.
- Конечно, - точно. Конечно, - строго. Так что вызывай тачку, и повезли поэта домой.
- Нет, ну вот на хрена ты его с собой привел! Ведь, предупреждали, просили же!
- Давай, давай действуй! Сбегай домой, вызови машину, – невозмутимо ответил Учитель. – И прихвати с собой водки и буженины – пригодится.
Игнатьев растерянно кивнул, спорить не стал и сделал все, как сказал Учитель.
Такси не заставило себя долго ждать. Грузный водитель, по просьбе Учителя молча помог Игнатьеву погрузить Вадика на заднее сиденье, спросил куда ехать и тронулся в путь.
Путь оказался не близок – жил «любимый ученик» на окраине города, у парка Мира рядом с кладбищем, в деревянном, вросшем в землю доме. Игнатьев прибавил таксисту полтинник, и они вместе с ним затащили Вадика на перекошенное от времени крыльцо, усадили, прислонив к кривым перилам. Учитель, поругиваясь, порылся в карманах «любимого ученика», нашел ключ, открыл ржавый висячий замок и отворил дверь.
- Погоди, мы сейчас - обратно! – крикнул Игнатьев таксисту, который направился к машине, но Учитель строго сказал:
- Как это обратно? Ты что? Надо зайти, посидеть выпить.
- Это еще зачем? - Игнатьев осторожно заглянул в темные сени, из которых пахло затхлостью.
- Приехали, значит надо зайти. Посмотришь, как живет мой любимый ученик. Тем более и водка есть, и буженина, - Учитель нежно погладил пакет, который Игнатьев вынес из дома и махнул таксисту, чтобы тот уезжал.
- Я мобильник с собой не взял! – растерянно хлопая себя по карманам, сказал Игнатьев. – Как мы такси-то теперь вызовем?
- Зачем?
- У меня гости! У меня день рождения!
- Точно-точно, у тебя - день рождения, а у нас - подарок, - сказал Учитель и пнул Вадика в бок. – Ученик, бля! Вставай и ходи, мать твою! Мы теперь к тебе в гости пришли!
Вадик захрипел, открыл глаза цепляясь за перила поднялся на ноги
- Кажется, я откуда-то наебнулся.
- С балкона, - подсказал Игнатьев. – С третьего этажа.
- С балкона, значит… - Вадик покрутил головой, отряхнул штаны, поддернул шнурок в ботнке, вошел в дом и крикнул: – Дак это, Учитель, бля, заходите!
Учитель зашел, Игнатьев – за ним и, пройдя через темные сени, они оказались в сумрачной комнате. Окна в ней закрывали тяжелые, грязно-бордовые бархатные шторы. Сквозняка не было, но шторы слабо колыхались, впускали внутрь солнечные лучи, в которых задумчиво клубилась пыль. Под ногами хрустело битое стекло, на полу валялись книги, толстые журналы… Собственно, кроме них, кровати со скомканным бельем и серванта с мутными стеклами больше ничего и не было. Вадик сложил из книг три стопки и предложил гостям рассаживаться. Учитель устроился на самой большой стопке, поставил бутылку водки на пол и щелкнул пальцами. Вадик понятливо кивнул и выудил из серванта два стакана, и. за неимением третьего – чашку.
- Я пить не буду, - нарушил тишину Игнатьев.
- Не пей, но хоть присядь, - сказал Вадик, взял бутылку сорвал с нее зубами пробку и разлил водку.
Игнатьев присел.
- Ну что ж, давайте теперь выпьем и закусим, по-человечьи, - сказал Учитель и подал ему стакан.
- Не чокаясь! – предупредил Вадик. – Я шуму тут у себя не люблю.
- Разумеется, ученик!
Все выпили. Игнатьева тоже.
- Мы обещали тебе подарок, - сказал Учитель достал из пакета пару кусков буженины - один засунул в рот, другой передал Игнатьеву и обратился к Вадику – Ну чего ты? Давай!
Вадик метнулся к кровати, подняв клубы пыли, разгреб книги, дернул за железное кольцо крышку подпола, вытащил трехлитровую банку и, чихнув, передал ее Учителю. В банке что-то шевелилось.
- Вот наш тебе подарок, Игнатьев! – торжественно произнес Учитель, вытряхнул содержимое банки на пол и лихо зажег об джинсы «Зиппо».
Игнатьев вздрогнул и изумленно прошептал:
- Ой, еб твою!
На полу, освещаемый ярким пламенем зажигалки, сидел розовый мальчик и открывал зубастый рот. Выглядел мальчик на года полтора-два, но величиной был не более мужской ладони.
- Забирай, Игнатьев. Это - тебе. С днем рождения, бля, - сказал Вадик, достал из пакета кусок буженины и кинул на пол. Мальчик набросился на еду и довольно заурчал. Закончив, он шустро подполз к бутылке, встал, обхватил ее обеими руками и стал раскачивать.
- Но-но! ишь ты какой резвый! Разольешь же! – строго закричал Учитель, выхватил у него бутылку, налил в свой стакан немножко водки и аккуратно поднес его ко рту мальчика. Тот, пофыркивая, выпил, утер губы, рыгнул, стал дергать Учителя за штанину и тоненько смеяться.
- Это он играет, - пояснил Вадик.
Игнатьев, ошарашено наблюдавший за происходящим, спросил, показывая пальцем на мальчика:
- Это чево тут такое у вас?
- Это подарок! – в один голос ответили Учитель с Вадиком.
Игнатьев резко вскочил на ноги и стал метаться из стороны в сторону и кричать:
- Подарок!? Это же человек! Это же ребенок! Откуда он у вас появился? Что это все значит!
- Но, ты! Хорош, тут скакать, заденешь еще малыша своею ножищей! – возмутился Вадик. – Сядь!
Игнатьев сел и, искоса глядя на мальчика, спросил:
- Ладно! О кей! Это – урод?
- Какой еще урод?! Нормальный он!– сердито воскликнул Вадик, а мальчик, вторя ему, громко пискнул.
- Хорошо! А почему тогда, он такой маленький?
- А зачем тебе большой? – удивился Учитель. – Маленького можно в рюкзак посадить, в офис свой бизнесменский унести, пусть там бегает. Ты лучше подумай, как ты его назовешь.
- Да ты чего сдурел! – Игнатьева снова вскочил на ноги. – Да на хрена же мне он в офисе!? Да зачем он мне вообще нужен?!
- Я предлагаю назвать его Игнатьев маленький. Ты будешь Игнатьева большой, а он Игнатьева маленький, - не обращая внимания на вопросы, сказал Учитель и ойкнул от боли – мальчик, забравшись по штанине к нему на колено, укусил его за мизинец, – Видишь, какой резвый! Ишь, как кусается, мерзавец!
Учитель аккуратно обхватил мальчика за талию и поставил обратно на пол.
- Как ты не понимаешь, Игнатьев? Наш подарок спасет тебя от одиночества, - заявил Вадик и хлебнул водки прямо из бутылки.
- От какого одиночества!? – Игнатьев снова вскочил на ноги. – У меня жена!
- Жена это все фигня, - возразил Учитель.
- Да что я ей скажу? Как объясню, откуда это вот взялось?! – Игнатьева нервно потряс рукой, показывая на мальчика.
- Откуда взялось?.. Хороший вопрос…– задумчиво произнес Вадик и почесал подбородок. – Понимаешь ли, и Игнатьев-маленький, и ты, Игнатьев-большой, и твоя жена, и, бля, Учитель - все это - мыслеформы, и берутся они из головы, - он пригладил лохматые волосы, - так и объясни своей жене.
- Что? – вдруг закричал Учитель. – Ты, что же это, любимый ученик, опять дерзить Учителю принялся?
- С чего это ты взял? – удивился Вадик.
- Это кого ты мыслеформой обозвал? Это я - из твоей головы?
- Да почему обязательно из моей?
- Да это ты, поэтишко драный самая что ни на есть мыслеформа! А я, я – Учитель!
- Да ты чего, бля, Учитель? - стал оправдываться Вадик - Да это ж по-философски.
- По-философски?! – еще громче закричал Учитель. – Ты, совсем уж распоясался, ученичок!
- Ну, ведь, философски-то так выходит. Ну, это если взять определенную систему координат.
- Чего ты нукаешь? Надо же! Нет, ну в конец обнаглел мой любимый ученик! Я – мыслеформа! – распалялся Учитель. - Да во мне одного полезного весу сто пять килограмм!
- Да успокойся, бля, Учитель! Что за пьяные базары? – пытался успокоить его Вадик.
- Успокоиться? Может, ты меня вообще - распнешь?! – Учитель снова перешел на крик.
Мальчик, рвавший старый номер журнала «Нева», вдруг громко захохотал и захлопал в ладоши. Вадик не выдержал и тоже закричал:
- Иди ты в жопу, Учитель, бля! Велика честь - распинать еще тебя!
Тем временем, Игнатьев попятился к двери, вышел в сени и выбежал на улицу. Из окна Вадикова дома продолжали раздаваться возмущенные крики Учителя. Игнатьев огляделся и по умощенной булыжниками кривой улочке, вдыхая влажный освежающий воздух, быстрым шагом направился в город, домой.
Дома Игнатьева с нетерпением ждали гости и жена. Они радостно его встретили и пожурили.
Игнатьева несколько раз кивнул им в ответ, и пробрался на балкон. Закурил, посмотрел на серые дома строящегося микрорайона и осторожно перевел глаза на клумбу. На черной земле явственно различался отпечаток Вадикова тела. Игнатьев поморщился.
- Где же у нас опять именинник? – раздалось из комнаты.
Игнатьев выбросил окурок и пошел за стол.


5. Я


Учитель резко дергает меня за рукав и кричит на ухо:
- Махмуд! Ты чего же это меня не слушаешь?!
- Прости, Учитель, задумался, - отвечаю я.
Он внимательно смотрит мне в глаза и вдруг неожиданно называет меня по имени:
- Андрей, я ж вижу, о ком ты задумался. О Маше, - Учитель опускается на мокрую скамейку, теребит пакет и зеленоглазый олень на нем теряет очертания.
- Ты с ней виделся, говорил? – осторожно спрашиваю я.
- Да.
- И что?
- Все.
- Все?
- Нет ее больше, она умерла. Я не говорил, мы с нгей иногда перзванивались, она долго болела и вчера умерла. Мне сегодня утром сообщили. Вот так вот…
Я опускаюсь рядом с Учителем, и вдруг меня прорывает:
- Что же ты молчал!? Ты не понимаешь, черт подери, Учитель, бля! Почему ты мне сразу не сказал!? Ведь, ее же похоронят в чужом городе, какой-то чужой мужик похоронит!
Учитель поднимает на меня удивленный взгляд.
- Ты, блин, просто ни хрена не знаешь! – я перехожу на крик, вскакиваю со скамейки и машу руками. – Однажды, она мне говорила, что хочет, чтоб ее похоронили на нашем кладбище! Понимаешь? Ей там нравилось, мы там, в шахматы играли. Вот на нем, на нашем кладбище!.. Она так и говорила: «Здесь хорошо, если я умру, то хочу что бы здесь меня похоронили!»
Учитель грустно усмехается и переспрашивает:
- В шахматы? Ты, Махмуд, в шахматы, что ли умеешь играть? Я думал ты только плясать можешь, когда пьяный.
- Достал ты уже, своими тупыми шуточками! Понял, Учитель, бля!
Учитель резко поднимается:
- Ладно, Махмуд! Не маши ластами. Раз она хотела, говорила, то поехали, - заберем ее.
Я теряюсь:
- Заберем? А как, куда, где?
- Все ж, ты Махмуд, такой же тупой, как Валюшка-зайчик. Я ж тебе сказал – вчера умерла, сегодня утром сообщили. Значит что? Значит - едем, конечно же, в морг.
- Дак, это…. Это же в другом городе…
- Ну, правильно! Не в нашем, а километров шестьсот отсюда, а может и все шестьсот шестьдесят шесть.
- Далеко…
Учитель коротко хохочет, треплет меня по плечу, а потом выскакивает на дорогу, - ловит машину.
Никто из водителей долго не соглашается на такую поездку, но ему все же удается уговорить одного, на «Газели». Пыхтя, Учитель забегает на остановку, хватает свой пакет, и мы устраиваемся в неудобной кабине, едем, в незнакомый мне город - за шестьсот, а может быть за все шестьсот шестьдесят километров отсюда…
За окном темнота, дождь, бесконечные поля, и почему-то никаких встречных огней, встречных машин. В свете фар я вижу только тени птиц. Учитель ставит случайно оказавшуюся у него кассету King Crimson, рассказывает анекдоты, напевает, периодически залезает в пакет и поедает его содержимое. Водителя это раздражает, он морщится, но терпит. Я прислоняюсь к стеклу, смотрю на тени и дремлю. Так продолжается часов десять-двенадцать…
Неожиданно меня будит резкий толчок в плечо. Передо мной сердитое лицо Учителя:
- Давай, Махмуд, вылазь, приехали. Хрена ты спать!
Мы выходим из «Газели». Уже светло, часов, наверное, девять утра. Я кручу головой:
- А что это за город?
- Какая, тебе разница, Махмуд! Город тот, что нам нужен, – сердится Учитель и указывает на низкое здание красного кирпича. – Главное чтоб морг оказался тот самый. Если нет, то придется в другой ехать. Их тут у них штук сорок, наверное.
В третьем по счету морге нам говорят, что тело Маши – здесь, и Учитель требует его выдачи.
Сухой лысый мужик в сером халате пускает поверх наших голов дым «Примы»:
- На каком основании я должен выдать вам покойную?
- Основание тебе надо!? – возмущается Учитель. – Неужели не видно, что я - бывший муж, а со мной - ее бывший любовник, которого я называю Махмудом. При чем сначала он был любовником, а потом я мужем. То есть – неодновремннно.
Мужик прокашливается, сует пятерню под медицинский мятый колпак и чешется, после чего берет у Учителя его паспорт, жмуря глаза, медленно изучает.
- Послушайте, но вы же разведены с покойной. Что же вы мне голову морочите?
Учитель приближается к мужику, заглядывает ему в глаза и громким шепотом говорит:
- Ты не понял, дальше листай, санитар.
- Я не санитар, - говорит мужик, листает паспорт, обнаруживает несколько купюр, понятливо кивает и скрывается в коридоре, из которого льется синий свет, вызывая во мне гнетущее ощущение.
- Приятное местечко! – сложив руки на животе, ухмыляется Учитель, и наблюдает за тем, как двое молодых работников, громко ругаясь, транспортируют покойника внушительных размеров в глубину коридора. – Вот со мной тоже потом хлопот не оберешься.
- Неужели, Учитель, ты смертен? – шучу я.
- Ну, мало ли! Всякие неприятности бывают.
Привозят Машу. Ее тело покрыто черным целлофаном. Я вижу ее сомкнутые ресницы, вижу ее лицо, отмечаю, что оно ничуть не изменилась. Учитель, пыхтя, расписывается в бумагах, подходит к Маше, сбрасывает целлофан и в нерешительности замирает, - она совершенно голая.
- Эй, послушайте! – кричу я. – Принесите одежду!
Нам приносят, мы молча одеваем Машу. Я беру ее на руки и несу к Газели. Водитель открывает дверь фургона, и снова наступает пауза: по бокам - скамейки, посредине - деревянный пол.
- Слушай, водило, и чего делать? – спрашивает Учитель.
- Пусть она едет в кабине, а мы – здесь, - предлагаю я.
- Сдурел что ли?! Со мной что ли? – возмущается водитель. – Гроб какой-нибудь купите. Покойников в гробах перевозят.
Учитель внезапно багровеет, потрясая щеками, кричит на него:
- Ты, люмпен, бля! Ты сам у меня сейчас покойником станешь! – потом немного успокаивается, бросает мне: - Махмудище! стой здесь, а мы - в мебельный, – и решительно направляется к кабине.
Водитель спешит за ним - Газель срывается с места. Я ищу глазами скамейку, чтобы присесть и натыкаюсь взглядом на приближающуюся ко мне старушку в белом халате. В руках она держит Машину кожаную куртку бордового цвета.
- Забыли, вот. Это - ее. Холодно на улице, осень, - говорит старушка и помогает одеть куртку на Машу.
Я хочу отблагодарить добрую женщину - пытаясь удержать Машу одной рукой, тянусь другой к карману с мелкими купюрами, - но старушка хмурится, восклицает:
- Бог с тобой! – семенит к дверям морга и исчезает за ними.
Моя рука машинально оказывается в кармане Машиной куртки. Я нащупываю нэцкэ лысого мальчика, серебряный кулон в виде бритвенного лезвия и, наконец, – миниатюрную книжку, величиной с ноготь. Ее я сжимаю в кулаке, и когда приезжает Учитель, - передаю ему Машу, а книжку переправляю в свой карман.
В фургоне «Газели» - купленная Учителем большая кровать. Мы кладем на нее Машу, закрываем ее белоснежным одеялом, и отправляемся в обратный путь.
- Аккуратнее едь! - предупреждает Учитель водителя, заводит King Crimson и начинает чавкать, - поедать содержимое огромного целлофанового пакет. Пакет у него уже новый, с изображением мультипликационной, улыбающейся собаки. Видимо, Учитель приобрел его и набил продуктами, когда ездил в мебельный…
За окном теперь: тусклое осеннее солнце, серо-желтые поля, а над ними темно-синие точки птиц. Этот вид мне нравится. У многих депрессия осенью, а у меня ее нет. Я открываю окно, и, не обращая внимания на окрики водителя, высовываю голову наружу. Влажный ветер треплет волосы. Рядом с Газелью скачет заяц – пытается ее обогнать. Учитель перестает напевать и засыпает. Сердцем я вдруг чувствую прилив необыкновенного, чудесного тепла, у которого, наверное, есть какое-нибудь название, но оно мне неизвестно.

6.Вместо заключения

В книжке, из Машиной куртки, – пустые страницы. Я перелистываю их и все понимаю…
Мне становится все ясно, как божий день.
Пройдет некоторое время и там, где сейчас стоит перекошенная хижина Вадика, раскинется внушительный по размерам сад, а в нем будет много разной живности – птиц, зверей, насекомых. Неподалеку в незамутненном водоеме (его выроет Кеша бульдозером, купленным на вырученные от продажи стирального порошка и мыла деньги) будут п

07.02.2007 20:14:21

Всего голосов:  1   
фтопку  1   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  0   
в избранное 0   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  9

  • Шырвинтъ
Шедевральная вещь.
Бьюсь челом у администрации сайта о занесении ее в "Избранное", а также новых произведений замечательного автора.
08.02.2007 10:45:15
  • сурат
полностью солидарен с Шырвинтом
08.02.2007 12:45:32
  • Администрация сайта
Шырвинтъ, если мне не изменяет память, у тебя есть админский доступ, со всеми вытекающими. Не сочти за труд, поставь две галочки в соответсвующих окнах и будет всем сатори и нирвана.
08.02.2007 13:12:10
  • Администрация сайта
Неужто так хорошо?
Распечатаю тогда, почитаю.
08.02.2007 13:13:08
  • Шырвинтъ | статус: прозаик
в Адмистрацию.
Нехило б было б сделать бы, чтобы текст, который в "избранном" отображался восклицательными знаками, как недавно.
08.02.2007 13:45:53
  • шааранин
Спасибо, за высокую оценку. Рад знакомству.
Сурату отдельное спасибо.
08.02.2007 14:08:19
  • Отдельное спасибо
Радо Сурату.
08.02.2007 14:27:41
  • Известночегопросветчики
если честно, то действительно понравилось только про лёшу и про кешу. в целом на пятёрку текст, но не с ума сойти.

отдельное спасибо за юношу в белой майке-сеточке
09.02.2007 15:01:07
прекрасно. просто классно.
13.02.2007 20:36:43
 
Смотреть также:
 
Шааранин
 
 
  В начало страницы