Robin Jameson Раздел: Kult прозы Версия для печати

Голодное детство

Мамочка говорит я даже не дышал сперва, а родился синий-синий, докторша ударила меня по попке и я закричал. Так я первый раз ощутил прикосновение женских рук на моем теле, несознательно естественно, но рефлекс остался. Слава тебе Господи, что врач не был мужиком, кто знает, чем бы все закончилось в период становления личности и сексуальных наклонностей. Предвижу всплеск подозрений и презрения гомофобов и положив руку на Талмуд клянусь, что даже когда мои товарищи в подвале дома напротив школы, склоняли к оральному сексу рыжевласого Круталевича я там не был из принципиальных соображений. Другое дело, что когда некая пятнадцатилетняя нимфа Карманова, принимала уставших от грубого и вечно недовольного Круталевича в подвале того же дома, я тоже не бросился на амбразуру. Тут трудно не согласится, но меня туда не приглашали из жалости и сострадания, зная, что гонорею я не переживу.

Я был очень слабым ребенком, дохляком, с кривыми ножками и торчащим каркасом ребер под усеянной родинками кожей. На правом боку немного выше малюсенькой письки красовалось багровое родимое пятно в форме укуса коровы, точная копия папиного. Не достигнув трехлетнего возраста я успел неоднократно переболеть пневмонией, свинкой, гриппом со всеми видами осложнений и лишаем. Родственники приходившие на меня посмотреть всегда с укором смотрели на маму, подозревая, что меня не кормят и в качестве наглядных пособий заталкивали в комнату своих свиноподобных и розовощеких еврейских деток, карманы которых были забиты громадными конфетами «Гулливер» и жвачкой. Никто даже не подозревал, что мама каждый день буквально насильно пыталась запихать в меня украденные на складах и продбазах деликатесы, которые я частичн о запихивал за щеку, а потом благополучно сплевывал под стол.

Тогда мамочка решила адаптировать меня в окружавшую среду и со слезами на глазах сдала меня в садик, где меня надо сказать сразу невзлюбили. Мало того, что я обыгрывал двух нянечек и воспитательницу в шашки, я отказывался кушать бутерброды «с маслом» которые легко можно было назвать бутербродами «с маргарином». Я украдкой складывал свои завтраки и полдники в тумбочку стола, рядом с карандашиками и альбомом до тех пор, пока я уже не в состоянии был его закрыть. Меня естественно спалили. Светлана Павловна, неслабо отожравшая жопу на детском масле смотрела на меня из-под узколобья и тыкала пальцем.
— Смотрите, мол детки, в тяжелое для страны время жидёнок не жрет Хлебъ!!! Скормим сухари гидре!
И меня стали заставлять жрать засохшую и заплесневелую провизию. И если мой желудок годами отвергал аристократического вкуса пишу, на поруганный и оскорбленный моим поступком» хлебушек» я даже смотреть не мог.
Заявив, что подобного рода экзекуцию я согласен пройти только в гордом одиночестве, содержимое столика сложили на тарелку и заперли меня в туалете. Надо сказать, что рассчитывать на мою сознательность не стоило, потому что я благополучно смыл самое светлое и святое, что есть у советского человека после Водки — Хлебъ (с маргарином) в унитаз. На мое еврейское счастье он предательски забился, и сухарики плавали по поверхности как им и положено. Взбешенная моим поступком воспитательница, тут же позвонила мамочке и в садике» Барвыночек» я больше не появился.

В школу я попал в семилетнем возрасте и первые три года меня окружали такие же дистрофики и доходяги как я сам. Встретив такое количество соратников по недоеданию, я с удовольствием бойкотировал «рыбу хек» по средам и молоко с пенкой. Так как даже среди очкариков я все равно был самым доходным, меня естественно принимали за зачинщика. Положение мое стало совсем критическим, когда во время всенародного траура по безвременно ушедшему Брежневу я наотрез отказался ходить на переменках с грустным лицом, как того требовала завуч и моя дремавшая совесть. Я помню, что меня даже наказывали дома за непослушание, и отправляли в ссылку в детскую, запретив гулять.
Как в каждом приличном лагере в моем распоряжении было громадное количество книг, которые я читал без разбора. Я носился с индейцами по прериям Майн Рида и строил финансовые аферы с Драйзером, задумывался о воссоединение тела с головой профессора Доуля и мечтал о создании профсоюза для куртизанок Мопассана. Когда я откидывался из-под домашнего ареста, я на полном серьезе рассказывал во дворе все что прочитал на кануне, за что меня ненавидели дети крестьян и рабочих обзывая непонятным мне словом «жид» и щедро одаривали меня синяками и ссадинами.

Когда родители поняли что бороться с моей дистрофией не возможно, и в уличных условиях я просто не выживу, было решено сдать меня в художественную школу. Надо сказать, что это было единственное заведение, в которое я поступил и закончил не за деньги.

Университетское образование мне далось куда легче, ибо на то время я уже был навсегда испорчен блудными девками и ресторанным мордобоем. Первые два курса я провел исключительно за игрой в «Секу» и наверняка закончил бы свою карьеру с ножом в спине, если бы вовремя не остановился. К выявленному в детстве таланту к рисованию и скульптуре, добавился еще один, талант к даче взяток. Я знал абсолютно всех, от рядовых преподавателей до заведующих кафедрами. Я спокойно пил коньяк с деканом, и отправлял на «военку» проституток в подарок за зачет по стрельбе. За все пять лет учебы, я не имел не одного конспекта и не разу не встречал преподавателя, который не брал взяток. Более того, через мои руки проходили зачетки всех мох шальных друзей, и я твердо верю, что благодаря моим способностям доцент Тихонцов купил своей жене новую «Девятку», а первокурснице Марине Бондаренко норковую шубу. Касательно питания ничего не поменялось, аппетит уже был нормальный, но денег на еду всегда не хватало, ибо они заканчивались от сессии к сессии и их едва хватало на спиртное, сигареты и ганджу.

На протяжении всех этих лет мамочка неустанно боролась за каждый килограмм моего живого веса и вот, наконец, свершилось.
К двадцати восьми годам, я разжиревший на американских харчах боров, благополучно променявший Родину и счастливое детство на Гамбургер и Пепси-колу. Я двигаю свой тухес только из кресла в авто и из авто на диван. Я по пятницам, как каждый порядочный еврей, хожу пожрать суши со своей толстухой Латах и не капли не жалею что мое пузо уже не вмещается в майки ХХL. Ну, или жалею, не знаю… Мне даже лень уже об этом думать. Одно остается для меня загадкой, почему моя мамочка, которая всегда плакала, что я такой худенький, теперь говорит, что мне таки да, надо похудеть.

11.03.2004 17:50:27

Всего голосов:  0   
фтопку  0   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  0   
в избранное 0   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  8

  • 158advocate
Пять баллов!

(показывает большой палец)
11.03.2004 17:57:21
  • svetka
Очень прилично)
11.03.2004 19:28:15
  • Истукан
Хорошо написал, да… «Посмотрела из-под узколобья» — просто супер!
11.03.2004 21:22:39
  • Юный Еврей
Садик и хлебушек улыбнули. Никогда не ел творог в садике, и меня тоже звали жидёнком.
12.03.2004 01:27:18
  • OciП
Фу какой гадкий! Прямо вылитый я.
12.03.2004 08:43:18
  • Доброжеватель
Я с самого детства ел за троих. И сейчас ем. И буду есть. Пока не помру. Мне нравится есть, чувствовать как жир от свинных котлет и жаренной картошки трансвормируется в бока и пузо. Мне нравится быть толстым.

Написано, кстати очень здорово. Аж есть захотелось.
12.03.2004 08:58:19
  • Ёж
меня заставляли жрать молочный суп с морковкой-картошкой, я помницца, сблевал в тарелку даже…
12.03.2004 12:03:28
  • йоптпд
а мне как то раз дали селдку крученую
блевал
теперь даже мысли о ней вызывают позыв поблевать

зато жру как боров но не толстею
все на гавно исходит
17.03.2004 00:39:58
 
Смотреть также:
 
Robin Jameson
 
 
  В начало страницы