Tsura tse tse Раздел: Наука и религия Версия для печати

Анечке, моей четырехлетней тетке (про Кузьминки)

Дорогая Эмма.
С удивлением обнаружила в себе странную симпатию к Вашему дневнику, даже в какой-то момент непреодолимую тягу, обусловленную, видимо, давно не осознаваемой потерей. Ведь мои дедушка с бабушкой по папиной линии были врачами. Да еще какими! Настоящими ветеринарами.

Дедушка был настолько ветеринаром, что большую часть утробы моего шкафа карельской березы до сих пор занимает подаренное деду Цыдынбалом огромных размеров пальто добротной кожи на белой, свисающей клочьями, мохнатой подкладке из какого-то овцебыка или ламы (я не слишком сильна в парнокопытных) , которому и сейчас, по прошествии восьмидесяти лет - хоть бы что . Но факт остается фактом – в 30-ые годы прошлого столетия дед, специализирующийся на болезнях молодняка, поднял в Монголии животноводство на недосягаемую высоту и поставил на хорошую технологическую основу.

Во времена моей совсем уж ранней юности бабушка работала младшим научным сотрудником во всесоюзном институте экспериментальной ветеринарии, а дед уже был профессором – проректором по учебной работе Московской ветеринарной академии. Располагались оба института в Кузьминках, что на юго-востоке Москвы, и вот об этих самых Кузьминках я и хочу повести сейчас речь.

Сотрудники институтов работали и жили на территории Кузьминского парка. В той самой части, где располагается усадьба князей Голицыных. Собственно, сами барские покои, отметившие недавно 300- летие, были переоснащены под научные лаборатории, а сотрудники прописались во флигелях неподалеку (в которых раньше располагались челядь и "люди").

В детстве я почти постоянно испытывала странный дискомфорт от невозможности существования в настоящем. Обычно его, «настоящего», у меня просто не было. Было будущее : приятное – если речь шла о скорой новогодней ночи или предвкушении подарка ко дню рождения. Неприятное: если речь шла о пяти минутах до звонка будильника, последней остановке метро, на которой надо было покидать голубой грохочущий вагон и ийти в ненавистную школу. Было прошлое. Приятное: если дома в коробке ждала новая кукла с ни разу нечесаными еще волосами, и купленное мамой вчера красное ГДРовское платье с синей шнуровкой, которого ни у одной девочки из класса еще не было. И неприятное: если мне вот уже два года не давался двойной тулуз на открытом катке "Люкс".

Но это все было не то. Вернее, вся эта канитель была не жизнью, а суть глаголами с соответствующими унылыми и завывальными суффиксами –ова-ева и -ла, или с бодряцкими инфинитивами. А настоящего пятого склонения «есть» в моей жизни было очень мало. И существовало оно в основном и исключительно в Кузьминках. Потому что понятие «Кузьминки» охватывало все сразу, в нем все жило одновременно, оно было самодостаточно прямо-таки схоластической полнотой – чудесной поездкой на метро с пересадкой на станции «Таганская», где выложенные из ребристых железяк космонавты и андромеды-командиршы космических кораблей летели по голубоватому кафелю стен, в то время как поезд дудел и светил на меня из тоннеля огромным прожектором, подобным болиду. Потому что Кузьминки – это тихонько спрятавшаяся автобусная остановка на уголку красного кирпичного дома на Рязанском проспекте и яркой как снег беленой стены какой-то бойлерной. Потому что Кузьминки – это пустая и неторопливая трата времени в прогулках мимо лебединых домиков в непонятном лесном направлении – толи выйдешь к голубой беседке, толи к оранжевой…Потому что поездка в Кузьминки, подобно тяжелому психическиактивному веществу, выдергивала из обычной жизни напрочь, но возвращала всегда обновленной, подобно нейротрансмиттеру ацетилхолину.

Ну и конечно же, Кузьминки – это дедушка с бабушкой и теткой Галиной, это вкуснейшая настойка из дачной вишни «купавенская» в стеклянных рюмочках с породами собак или в серебряных стопочках. Ароматные, уже изжаренные на керогазе к нашему приезду самые настоящие казацкие беляши, прозрачный суп с пельменями, это качели-карусели в кузьминском ЦПКиО и, самое главное! Это мои первые мистические страхи. Поездки в Кузьминки была сродни полету в космос – но не из-за пространственных, а именно из-за исключительных временных перемещений.

Начать с того, что единственный автобус под номером 29, который привозил нас в этот странный уголок, останавливался у диспетчерской, формами решительно напоминавшей мраморный термос. Диспетчерская была изготовлена из бывшего храма, чуть ли не 18 века, круглой формы, но купол был как-то странно срезан и подровнен, что ли по моде воинствующего материализма?….В диспетчерской было темно, как в самой настоящей церкви, где-то во глуби этого мрака сидела старица-пенсионерка и диспетчировала этот единственный автобус, ходивший от метро до Кузьминок и обратно.

А вот после того, как я весело спрыгивала со ступенечек этого провонявшего бензином серенько-синенького автобуса, все мои «было» и «будет» прекращали свое существование, потому что я оказывалась в совершенно ирреальном мире. Тихую территорию ВИЭВ охраняли ландышевого сияния фонари, у подножья которых примостились черные, тяжеловесные, чугунные и ужасные, похожие одновременно на когтистых и зубастых собакозмей не то тифоны, не то пифоны, а также клювастые с мощными лапами грифоны. Сии твари наводили на мою детскую душу такой неимоверный ужас, что первое усилие воли мне приходилось делать именно тогда – чтобы пройти мимо них к безобидной калиточке, тихо открывающейся и ведущей через тонкостебельчатый березо-осиновый лесок к флигелю. Справа оставалась крытая желтой охрой усадьба одержимых египтизмом Голицыных, а в спину мне смотрели крашеные зеленым колером оштукатуренные львы, которых я считала единственными из тех, на кого здесь можно положиться (и даже усесться верхом в модных джинсах и кожаном пальтишке) в этой неестественно тихой, с дрожащими листиками дерев квинтэссенции ахронизма.

На самом деле тишина Кузьминок была обманчивой – чтобы пробежать в двухэтажный флигель, состоящий из 4 квартир и одного балкона, протянувшегося вдоль бабушкиной с дедушкой квартиры на втором этаже, нужно было, слегка отвернувшись влево, пройти под арку, соединявшую флигель с так называемой «египетской кухней». В голицинские времена там и правда была кухня, окна которой охраняли бюсты правителей Верхнего и Нижнего Египта 18 династии в своих полосатых шапках и с удивительно верно переданными дырами черных глаз, устремленных в вечность. Вот от этого взгляда я и отворачивалась всякий раз, при этом затыкая уши, ибо в бывшей кухне располагались лаборатории с мощными вентиляторами. Ах… этот взгляд в вечность вкупе с шумящими лопастями напоминали мне о полях Иалу, про которые я была прекрасно начитана и которыми достаточно (почти до молчаливого ужаса) впечатлена…

Кузьминки шумели и ночью. Но шум тем и был пугающ, что едва уловим. За флигелем стояла кочегарка, и ночью равномерный грохот забрасываемого в нее угля задавал ритм моему сердцу, не давая заснуть на накрахмаленных простынях, и заставлял ковырять пальцем крашеные нежно-голубой побелкой четырехметровой высоты стены в дедовом кабинете. Заснуть было невозможно еще и потому, что даже в самые темные ночи небо озарялось оранжевым факелом Капотни, и поля Иалу становились совсем ближе и убедительнее…

Сон не шел до рассвета. А когда утренний свет, забрезжив, освещал на уровне моих глаз чудесный эстамп с пасмурным изгибом какой-то сибирской реки, становилось легче, и сон готов был смежить детские веки… Но с первым лучом солнца на балкон с грохотом сильных крыльев прилетала стая откормленных бабушкой голубей и начинала свое ухажорское «курлы-курлы». Приходилось окончательно просыпаться и идти в соседнюю комнату к тетке Галине, будить ее, прекрасную как невесту Чингисхана, вытаскивать из одеял, счищать с нее крем и огуречные дольки, налепленные на щеки для продления молодости…


Утром мучительный и трудновербализуемый детским мозгом ужас перед «чужим» немного попускал. И для закрепления результата хотелось скорее нырнуть в омут уюта - комнату тетки Галины. Но прежде, чем вылезти из нагретой детским тельцем постельки, сооруженной в длинном, как пенал, дедовом кабинете, я долго и внимательно рассматривала шторы, закрывающие четырехметровые стеллажи с книгами. Шторы были хитро расписаны: пожалуй, они легко могли сойти за эскиз школьника М.С.Эшера, примеряющегося к своим переходящим друг в друга пространствам. На шторах вроде бы была изображена бордовая скатерть, на которой повторялись группы предметов: золотой кувшин, синяя книга, апельсин, потом еще что-то…По идее, все эти предметы должны были восприниматься стоящими на плоской столешнице, а в то же время они образовывали каскады, хорошо сообразуясь с реальными вертикальными книжными полками, которых и прикрывали. Хитро! Но довольно быстро мне надоедало отгадывать загадку, не имеющую разгадки, и я выныривала из залитого солнцем кабинета в темный коридор, тянувшийся вдоль всех четырех комнат. В коридоре было прохладно и темно в любую погоду и время суток, но утром эту прохладу и темноту, материлизованную в сундуке и трюмо, стоявших в прихожей, можно было даже без страха пощупать руками. Вечером мне было сложнее справляться с паническими атаками темноты – я просто плохо знала расположение выключателей в доме…

Итак, приманенная золотистой полоской, сочившейся из под двери Галининой спальни, я сообразно с возрастом – то есть безо всяких церемоний, открывала дверь и оказывалась в залитой солнцем розоватой комнате. Навстречу мне из груды одеял белых, стеганых, цветных, лоскутных, расшитых и вышитых батистовых и шелковых подушек раскидывались белоснежные руки, длинные черные спутанные пряди волос, и между всем этим богатством распускалось улыбающееся и заспанное круглое Галино лицо.

Галина никогда не вставала при мне из постели. Это не входило в сценарий нашего с ней общения. Сценариев на самом деле было два. Один я вам уже только что рассказала, а второй заключался в том, что, раскрывши дверь в комнату, я могла зафиксировать взгляд не на цветастых тряпках, составлявших Галину сущность, а на огромном, невиданных размеров рыжем коте, примостившем двух задушенных крыс на подушке своей обожаемой хозяйки (в качестве дара и подношения) и благостно подергивавшего всклокоченным рыжим хвостом, покрытым репьями и прочей трухой. Тогда белоснежные руки раскидывались навстречу умильной кошачьей морде, нежный голос произносил «Фу, Лис! Сколько раз говорила: прекрати!» И вслед за этим раздавался мелодичный смех, достойный музыкальной шкатулки, покрытой стразами сваровски. Точно также бесконечно долго и заворожено я могла слушать Галинину английскую речь (она преподавала фонетику), льющуюся подобно реке и гипнотизирующую тактами, стрессами, придыханиями, двойными ударениями и неожиданно убедительным бархатом в конце утвердительных предложений.

Вообще, в Галине было много японского. Да она по жизни была японкой, чего уж там! Но вот в эту утонченную японистость она каким-то удивительным образом переработала перманентно монгольское окружение своих родителей. Видимо, в этом ей помогла профессиональная лингвистика - она знала шесть романо-германских языков, греческий, болгарский, еще какой-то, и, грохоча английской пишущей машинкой при рецензировании диссертаций своих оппонентов, смело ругала триаду Деррида: "Фу, Ну ведь надо же какую чушь написали!". И подтверждала свою мысль рывком и звоном каретки.


Почти все дедовы аспиранты были монголами. Соответственно, их дары отличались, конечно же, от Лисовых, но были, что-называется, монгольскими до мозга костей. Какие-то неугрызимые белые шарики вместо конфет в красивой этнографической коробке. Монгольского окружения в виде будд- желтошапочников школы Гелукпа, наборов образцов традиционных монгольских узоров и росписей, странных черных округло опущенных книзу рогов, в которые богатые степные монголки убирали свои косы, я боялась в Кузьминках чуть меньше, чем египетского наваждения, но тем не менее, считала монголов даже за больших инопланетян, чем персонажей Ивана Ефремова, настолько моя антропология не могла принять в себя антропологию монгольскую. Это были слишком разные миры, и их надо было еще долго и нежно сводить друг с другом …


Дорогая Эмма, вот я какими-то своими лимбическими структурами или остатками ретикулярной формации вполне могу допустить, что человеческий ум может вместить и пережить все. ВСЁ. Даже полное фиаско, крах своей цели, более того, разрушение самого магнита, который всю жизнь удерживает деятельность ума подобной лучу и свободной от энтропии…Даже в полном вакууме и при отсутствии причинно-следственных связей, ум может вынести все, и, самое главное, самого себя вот в таком неустойчивом (мягко сказать) состоянии. Ведь вы - врачи, вы наверное понимаете о чем я…ведь вы уже констатировали или вам это еще предстоит? Может быть Ваш дневничок, писанный такой твердой, уверенной рукою терапевта, это попытка убедить себя, что констатировать в разлинованных бумажках потерю смысла своей жизни от смерти близкого человека вы будете также твердо, не изменив почерка, не дрогнув лишней закорючкой?..Простите, простите, если я беру на себя слишком много и будем считать это мое предположение очередным всплеском детской панической атаки.


Итак, закрыв за собой дверь Галининого мирка и позволив ей на два часа усесться перед зеркалом для наведения неземной красоты, я отправлялась гулять по коридору дальше. «Дальше» по правую руку было неким симбиозом ванны и чайника. Ну что-то вроде титана российских железных дорог. Это была крошечная печурка с огромной коричневой трубой, присоединенная к чугунной ванне непонятного цвета. Поскольку под четырехметровым (не боюсь повториться) потолком горела лампочка ватт эдак в 20, куда лезть и что мыть было совершенно непонятно. Но сначала надо было растопить этот самовар тоненькими щепочками и газетами «Вечерняя Москва», потом в ход шли какие-то брусочки, потом наконец-то вода из крана позволяла не только вымыть руки, но и даже прочие части тела, включая густую Галинину шевелюру.

Коридор упирался в кухню с уютно сипящем синеглазым керогазом, с моей любимой фарфоровой солонкой в виде мальчика в пальто, застегнутом на все пуговицы. Чтобы посолить пельмени, мальчика надо было перевернуть вниз широкополой шляпой и как следует потрясти над миской с бульоном.


В гостиной, также, как и дедов кабинет, имевшей выход на балкон, бабушка ставила на радиолу пластинку Ободзинского. Акустика в доме была чудесная, и Ободзинский перед завтраком оглашал флигель жизнерадостными воплями: «А мы на чортовом, а мы на чортовом, мы с тобой на чортовом колесе!» Песня была залихватская, а колесо обозрения – вон оно, почти под боком, только перейти через прудик с лебедями и беседкой, в которой князь Голицын, устав от египтянщины, после бани отпаивался чайком.

На завтрак подавались печеные пирожки, которые кушать надо было так: подогретым ножом подхватить кусочек сливочного масла, мазнуть по кончику пирожка, откусить, запить сладким чаем, потом опять положить кусочек теплого масла в обнажившуюся начинку ….и так далее до полной гастрономической сатисфакции. Потом дедушка шел к своим аспирантам, а бабушка, стройная в свои семьдесят лет, обутая в туфельки, соответствующие перчаткам, с сумочкой на сгибе руки, соответствующей туфелькам, отправлялась в библиотеку, откуда возвращалась к вечеру с брикетом растаявшего мороженного, получившего в наследство от своей убогой упаковки противный привкус сероватого картона.


Весь день я мучила Галю. Я заставляла ее доставать бесконечное количество шкатулок, раскладывать на диване и любоваться их содержимым – жучками, застывшими в янтаре, искусственными цветами всех сортов, родов и видов, оранжевыми и красными бусами, жемчужными клипсами, камеями, разноцветными свечами. Потом мы доставали акварель в деревянной коробочке (в ней еще даже была белая пластиночка!) и Галя рисовала мне анютины глазки и маки. Потом я обматывалась накидками для укладывания волос, и цепляла на себя все Галины шиньоны (своих волос ей почему-то не хватало), а Галя дошивала мне нечто вроде облегченной муфты для ношения носовых платков в виде сердца , довязывала серый дырчатый жилет, вышивала его земляникой и мухоморами, и только потом мы шли гулять в Кузьминский парк куда глаза глядят. Я сжимала Галины руки и тосковала им, что родители не разрешают мне завести котенка, а мне хочется такого же рыжего и пушистого разбойника, как Лис! И мы заворачивали в ближайший бедненький универмаг и покупали за 38 копеек пластмассового желтого кота, повязывали его красным бантом и верили, что теперь это будет наместник Лиса в моих «будущих» и «прошлых», о которых не хотелось думать…С Галей я забывала о полях Иалу, а вспоминала о них лишь возвращаясь домой на отцовской машине по Волгоградке и проезжая мимо завода, изготовлявшего клей Тук, вонь которого вынести не было никаких сил. Но и в тот момент я совершенно забывала о черно-белом фотографическом портрете коротко стриженного ребенка (не то девочки, не то мальчика) с неподетски лучистыми глазами и мягкой улыбкой. Портрет скромно прятался в нише дедушкиного кабинета, настолько не привлекая к себе внимания, что я ,кажется, всего лишь один раз спросила маму «кто это?» «Это у них был ребеночек, кажется Женечка, он умер маленьким «– быстро проговорила мама, и это была последняя информация о человеке, которую я услышала перед тем, как через тридцать лет узнала руку врача, ведущую температурный листок своего умирающего ребенка…


Потом я шла развлекаться в дедов кабинет. Кабинет обязывал к развлечениям особого рода. Я складывала руки в карманы и расхаживала большими шагами от стеллажей с книгами до балконной двери. Залезала с ногами на письменный стол, крытый красным дермантином особого рода – на нем не оставалось следов от колюще-режущих предметов. Это я тоже не забыла проверить: брала в руки нож для бумаг с кругляшом на конце и методично резала красную поверхность. Сначала проявлялись белые порезы, потом они бледнели и сходили на нет. Все верно. Я трогала однорукого Дона Кихота, прикасалась к ночничку в форме Ленинградского фонарика – подаркам опять же аспирантов, и заправляла в пишущую машинку два листа бумаги с синей копиркой.

Писать было о чем. Я била по клавишам: «прошлым летом мы отдыхали в Молдавии. Там много виноградников. Кишинев очень красивый город, мы выступали в кишиневской филармонии. На улице было 32 градуса, а на сцене филармонии – прохладно. Тирасполь – очень пыльный город. Бендеры мы проезжали на автобусе…» Я выворачивала свое произведение и забирала все три его составляющие с собой – оба листа и копирку.


А в 1975 году все дома на территории ВИЭВ были переданы в нежилой фонд и отданы институту. «Люди» и «челядь» наконец-то поехали в современные панельные дома с центральным отоплением, лифтом и чем-то там еще. В самый день переезда Лис пропал. Убежал, как всегда, на охоту, но не вернулся. Машины уже стояли, груженые мебелью, такелажники ругались, а Галя все ходила по Кузьминкам и отчаянно кричала: «Лис! Лис!».

Одно время надеялись, что Лис вернется на старое место. Галя полгода каждый вечер приходила к старому флигелю. Лис исчез.

Так вот. Ребенка на фотографии звали не Женечка, а Анечка. Представляете, каково было расти Гале? Я видела ее детские фотографии – с неуверенным, расстроенным лицом, съехавшим на плечи пальто, колготками в гармошку на длинных ногах. На детских фотографиях Галя никогда не улыбалась. А бабушка почти никогда не улыбалась и в Кузьминках. Ведь она всегда сравнивала Галю с Анечкой. Храня тот температурный листок в своем архиве и мелким, неврачебным почерком выплакав на оборот фотографии своего первого ребенка такую тихую, смиренную и отчаянную скорбь: «вот уже нет этой милой девочки, с такими милыми кроткими чертами и манерами…»

Так вот.Так вот. Давно умерли и бабушка с дедушкой и родители. Галя умерла два года назад. Недавно разбираясь в этом самом Кузьминском архиве, я нашла карандашное письмо четырех или пятилетней Анечки маме из туберкулезного санатория. Буквы выведены очень аккуратно и ровно.

«МАМА. Я ЗДОРОВА. ПРИЕЗЖАЙ КО МНЕ. СПАСИБО ТЕБЕ ЗА БЕЛЫЙ БЕРЕТ. ПРИЕЗЖАЙ КО МНЕ КОГДА Я БУДУ НА ПРОГУЛКЕ С 11 ДО 12 ЧАСОВ. ТВОЯ АНЯ.»

Температурный листок показывал скачки от 36,9 утром до 39 вечером. Рука была врачебная, ровная, не такая как на обороте фотографии умершего ребенка.

Через неделю Аня опять прислала маме письмо. Буквы уже валились на бок и путались в направлениях.

«МАМА. R ЗДОРОВА.


И дальше рукой санитарки рукописная допись: «мне здесь очень хорошо. Приезжай ко мне»

Через день Анечка умерла от пневмоторакса.

Ну вот и все. Все, что я сейчас здесь написала, - я написала для нее. Для моей состоявшейся тетки Ани. А кто умер раньше, а кто позже – да какая в этом разница, если речь идет о Кузьминках?

Еще раз простите, дорогая Эмма. Боюсь мне даже некуда Вас пригласить. Тех Кузьминок давно уж нет.

13.02.2008 21:21:50

Всего голосов:  2   
фтопку  0   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  1   
в избранное 1   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  14

  • Шырвинтъ | статус: прозаик
Очень красивый и грустный текст. я так писать не умею.
14.02.2008 18:17:33
  • Tsura tse tse | статус: автор
Спасибо, Шыра. Я честно пыталась сократить количество буков, но не получилось почему-то...
14.02.2008 18:34:17
  • Вор Он | статус: автор
цц, ты почему-то очень не поженски пишешь, чертовски красиво и действительно грустно.
15.02.2008 17:13:14
  • Tsura tse tse | статус: автор
Вор Он, наверное потому, что я - ЭМО

Ха.Ха.Ха.
15.02.2008 17:51:37
  • Лукъян | статус: поэт
Концовка убийственна.
в Кузьминках действительно особая атмосфера
16.02.2008 22:16:02
  • Вильгельмина Ардолионовна Бздынь | статус: сочувствующий
Ну, Цурочка, что рассказ отличнейший и что пишешь ты бесподобно, это даже и говорить как-то слишком банально... а мне тут в продолжение нашего с тобой эпистолярно-ностальгического разговора еще две вещи припомнились:

- по поводу ветлечебницы, в которой котика моего так и не спасли.
- по поводу и красно-кирпичного дома на Рязанском проспекте... (если конечно, я об том доме подумала... ) так вот, не помню на счет 29го автобуса, однако, сдается мне, был такой... но вот четко помню автобусы В и В-красный они тоже туда ж ехали, ага
20.04.2009 19:43:35
  • Tsura tse tse | статус: автор
Эх, Хлоюшко, воспоминания-то записать проще простого. Это вот когда надо с нуля историю придумать, да чтоб читатель убедился, что автор ни соврал ни разу - вот где засада-то. Я зверушек тоже разных и много лечила-не перелечила. Сколько их у меня выжило, сколько погибло - страшно сказать...одного котика мне тоже не спасли, даже под капельницей, а вот кошке замечательно операцию сделали полосную, разрезали от плеча и до хвоста - так тьфу тьфу до сих пор колбасой носится. И другого кота с абсцессом вылечили, а ведь у него полголовы шкуры до мяса отгнило...брррр! Но спасли.

А домик тот вроде должен стоять. И автобус 29 до сих пор ходит. И бэшку помню....тоже на ней ездили. В кинотеатр "Ташкент" што ли?
21.04.2009 10:55:55
  • Вильгельмина Ардолионовна Бздынь | статус: сочувствующий
Да я понимаю, Цурочка. Мастерство твое неоспоримо. Да нет, не в "Ташкент", у меня тетушка рядом жила.

А с кошкой у меня та же история, тоже хорошенько ее так, от души... тоже вон, колбасой носится
21.04.2009 11:15:51
  • Tsura tse tse | статус: автор
Куда ж мы на нем ездили-то? Но куда-то точно ездили, с пересадкой еще, потому что кроме 29 автобуса в Кузьминки ничего не ходило...Это щас туда с десяток маршруток разных катается, а раньше-то только один этот 29, старенький такой, смешной еще, с наморщенным носиком и серой головой...двери гармошкой. "Автобик" я его звала...
21.04.2009 11:19:44
  • Имиш | статус: автор
Вот. Время выпало прочитал. Охуительно. Боюсь получица длиный пост. Сначало о плохом Читаю -Дедушка был настолько ветеринаром, что большую часть утробы моего шкафа карельской березы до сих пор занимает - ТУТ Я СОБИРАЮСЬ РАСМЕЯЦА. НУ ВСМЫСЛЕ НАСКОЛЬКО БЫЛ ДЕДУШКА ВЕТЕРЕНАР ЧТО АЖ ( ДУМАЮ О ШКУРЕ) - подаренное деду Цыдынбалом огромных размеров пальто добротной кожи на белой , свисающей клочьями, мохнатой подкладке из какого-то овцебыка или ламы (я не слишком сильна в парнокопытных) , которому и сейчас, по прошествии восьмидесяти лет - хоть бы что - К ТОМУ МОМЕНТУ КАК Я ЭТО ПРОЧЁЛ СМЕЯЦА НАД ЛЯПСУСОМ УЖЕ РАСХОТЕЛОСЬ ( НУ ПРОСТО УСТАЛ..ОТОМСТИЛА)
Но вот из твоей словохотливости выростают гениальные куски. Просто завораживающие, гипнотические в которых даже не замечаешь что "тосковала в руки" и что "в моих прошлых и будущих.."(чего?)..Остаёца в голове "куда глаза глядят" и весь путь вонючий и тоскливый и мимолётный и какая то девочка, ну чисто память ребёнка..

"Весь день я мучила Галю. Я заставляла ее доставать бесконечное количество шкатулок, раскладывать на диване и любоваться их содержимым – жучками, застывшими в янтаре, искусственными цветами всех сортов, родов и видов, оранжевыми и красными бусами, жемчужными клипсами, камеями, разноцветными свечами. Потом мы доставали акварель в деревянной коробочке (в ней еще даже была белая пластиночка!) и Галя рисовала мне анютины глазки и маки. Потом я обматывалась накидками для укладывания волос, и цепляла на себя все Галины шиньоны (своих волос ей почему-то не хватало), а Галя дошивала мне нечто вроде облегченной муфты для ношения носовых платков в виде сердца , довязывала серый дырчатый жилет, вышивала его земляникой и мухоморами, и только потом мы шли гулять в Кузьминский парк куда глаза глядят. Я сжимала Галины руки и тосковала им, что родители не разрешают мне завести котенка, а мне хочется такого же рыжего и пушистого разбойника, как Лис! И мы заворачивали в ближайший бедненький универмаг и покупали за 38 копеек пластмассового желтого кота, повязывали его красным бантом и верили, что теперь это будет наместник Лиса в моих «будущих» и «прошлых», о которых не хотелось думать…С Галей я забывала о полях Иалу, а вспоминала о них лишь возвращаясь домой на отцовской машине по Волгоградке и проезжая мимо завода, изготовлявшего клей Тук, вонь которого вынести не было никаких сил. Но и в тот момент я совершенно забывала о черно-белом фотографическом портрете коротко стриженного ребенка (не то девочки, не то мальчика) с неподетски лучистыми глазами и мягкой улыбкой. Портрет скромно прятался в нише дедушкиного кабинета, настолько не привлекая к себе внимания, что я ,кажется, всего лишь один раз спросила маму «кто это?» «Это у них был ребеночек, кажется Женечка, он умер маленьким «– быстро проговорила мама, и это была последняя информация о человеке, которую я услышала перед тем, как через тридцать лет узнала руку врача, ведущую температурный листок своего умирающего ребенка"

Вот что называеца как помаслу..Но к сожалению не везде так.

Блять я как Щелчок тут расхуярил. ну а как? - от сих до сих что ли?
23.07.2009 17:28:54
  • Имиш | статус: автор
И ктстати заметь в таких фрагментах на мой взгляд удачных никаих тебе трансмистеров, сатисфакций и прочих катаклизмов гы гы гы
23.07.2009 17:37:43
  • Tsura tse tse | статус: автор
ну Имиш, у меня все просчитано на самом деле, скока и где положено трансмиттеров, почему сначала надо вот так парадоксально строить фразу про настолько ветеринаром, что аж шкаф весь раздуло на полтора абзаца, а потом немножечко пожалеть читателя, почему "тосковала в руки" - потому что именно тосковала и именно в руки (а упираясь лбом - можно выпустить, и так понятно, а "прошлые и будущие" - это и есть бесконечные "прошлые" и "будущие" именно во множ числе, а не в единственном и это вовсе не прилагательное, а существительное...вообщем, здесь как раз ты для меня ничего нового не открыл, увы...Дело не в том. Этот рассказик написан в стиле и в духе "Эры Водолея" - поэтому он написан именно так, немножко как сценарий для Гая Риччи...
23.07.2009 18:34:12
  • И.И. | статус: прозаик
Почему-то Паустовский вспомнился, может ритм. Пожалуй, именно ритм - повествовательный, размеренный, о самом важном почти шепотом. Несовременная это литература, почти забытые ощущения. Архаика, но как трогает.
23.07.2009 20:24:21
  • Tsura tse tse | статус: автор
гы гы Да уш И.И., не постмодерн явно:)
23.07.2009 21:31:15
 
Смотреть также:
 
Tsura tse tse
 
 
  В начало страницы