Станислав ГОЛЕМ Раздел: Kult прозы Версия для печати

Привет, деда!

* * *
– Смотри-ка, что я нашёл! – сказал я жене. – Этот вариант берёт в глубину почти на полметра!..
– Уймёшься ты когда-нибудь? – раздражённо ответила жена. – Тоже мне, блин... Джентельмен удачи! Мусор бы лучше вынес.
– Поздняк метаться! – сказал я почти сочувственно. – Я его уже заказал... Да какой мусор! Металлоискатель, вместе с ижевским стволом. Пневматика, а в упор как дашь – на жопу сажает! Сторож на стоянке рассказывал, что вчера ночью...
– Тьфу ты, нечистый дух! – пропела любящая супруга, и я тут же растаял в воздухе с мусорным ведром в руках.
Ну, вот: от мусора избавились, теперь пора и на службу.
С чего бы мне понадобился металлоискатель? Сейчас расскажу.
Благо – вот она, приближается, очередная пробка на кольцевой...

Ежели отец ничего не выдумал, первым моим житейски осмысленным словом было слово «деда». Впрочем, это здорово похоже на правду. В отсчитанные от нуля пятнадцать лет моей жизни «деда» (его звали Иван Степанович) целиком поглощал моё детское воображение, вытесняя всяческих Дорвардов, Греев, Немо и Дартаньянов.
Описать деда, не прибегая к казённым штампам, практически невозможно. Это был огромный, весёлый, красивый человек острого и язвительного ума, великой силы и потрясающего обаяния.
Дед вырос в многодетной семье сельского кузнеца, тоже человека огромного роста и непомерной силищи (насчёт ума не скажу, но доводилось слышать, что дураков в кузнецы не брали).
В обед прадед обычно выпивал с подмастерьем «четверть» водки – два с половиной литра, то есть четверть ведра – и возвращался в кузню.
В деревне на кузнеца разве что не молились...

Родной брат прадеда – единственный негоциант семейного клана, вплоть до моего появления на свет – стал купцом-прасолом, то есть зерноторговцем.
В сохранённых отцом дневниковых записях, скупых и отрывочных, дед рассказывал, что перед революцией его дядя-прасол, предвидя, что всё пойдёт прахом, сбежал куда-то подальше от греха.
Однако перед бегством купец зарыл на своём подворье банный котёл с серебряными деньгами (часть монет, возможно, была даже золотом), а в проёме ворот – пулемёт максим в полном вооружении, прибранный в хорошо промасленную дерюжину, и четыре цинки с патронами.
Подворье чуть ли не сразу же раскулачили... теперь и саму деревню можно сыскать разве что по архивным данным. Вот откуда моя тяга к металлоискателям! Нужны теперь полноприводный транспорт и деньги на экспедицию, которые я тоже рано или поздно добуду. И тогда...

Женился дед перед самой войной, и тоже не по-людски. Заметил во время поездки в Питер красивую барышню в белой кисее и подкатил к ней со всей своей кавалерийской сноровкой.
Дед в прошлом был чоновцем. Лихо управлялся с конём, а ещё лучше стрелял из всего современного ему стрелкового вооружения.
Лоскуты какой-то наградной грамоты за успехи в стрельбе долго хранились в архиве отца.
Пока совсем не расползлись в клочья...
Сломав на ходу ветку цветущей сирени, мой юный дед вручил цветы ошеломлённой барышне и молча поцеловал ей руку. Не отпуская руки, он заговорил с ней... и через час увёл на вокзал, где загрузил в теплушку и увёз из столицы навсегда. Барышня плохо говорила по-русски, и «деда» вначале принял её за дочь какого-нибудь латышского стрелка.
Однако всё обстояло гораздо хуже. Барышня, её звали Дороти, оказалась дочерью британского торгового атташе.
Британский торгаш был родом из лэрдов, мелкопоместных шотландских графьёв, и Дороти всегда подчёркивала в беседах, что она шотландка, а не англичанка! Впрочем, будь она даже марсианкой, ей и вполовину бы так не дивились в глухой вологодской деревушке...

Назревал серьёзный скандал.
Однако неведомые миру связи деда в столичных верхах, чуть ли не шёпотом рассказывал мне отец, смогли замять историю с похищением сабинянок.
Барышня сочеталась с «дедой» законным социалистическим браком. Стала откликаться на Евдокию, или попросту Дуню, и принялась с той же кавалерийской сноровкой рожать моему деду сыновей, разбавленных одной-единственной дочерью.
Третьего по счёту сына родители назвали в честь оставшегося непримиримым к ренегатке-дочери шотландского деда – Артуром.
Наградив меня и брата впоследствии довольно редким отчеством...

За месяц до начала войны чекисты всё-таки решили прибрать деда к рукам.
Много он уже начудил, непочтительный и негибкий, хоть и выбился к тому времени в должность зампредрайисполкома, переехал в райцентр (не стану я эту должностную хрень расшифровывать! ровесник и так поймёт, а молодым уже незачем).
Заранее предупреждённый об аресте, дед уходил от преследователей по крышам. По нему открыли огонь – он отстреливался так, что ухитрился никого не задеть, но и носа из-за труб и коньков крыш никому не дал высунуть.
Думается, это бескровное бегство спасло ему впоследствии жизнь.
Дед смог укрыться в Казахстане, а с началом войны так же неожиданно вернулся домой и ушёл добровольцем на фронт.
Рассказывать о войне не любил, мрачнел и замыкался в себе. Помню, как за гробом нёс я его единственное богатство (трофейщиками дед откровенно брезговал) – обшитую потёртым красным сафьяном коробочку, в которой хранились семь медалей и одиннадцать орденов.
Три медали были «За отвагу» и по скромности своей детского внимания моего не привлекли, а ведь мог бы получиться рассказ поистине удивительный... Из орденов помню только поцарапанное осколком Красное Знамя и Звёздочку, прочие подзабылись.
Награды бережно хранятся сейчас в семье старшего из дедовых сыновей.

Был я первым из семерых внучат, и дед меня очень любил.
Особенно подружились мы, как ни странно, после небольшой размолвки.
Я назвал старую Дороти дурой за то, что она мне, четырёхлетнему увальню, что-то запретила стыбзить на кухне...
Хитро улыбаясь, дед поманил меня в комнату. Снял со стены узенький ремешок и мгновенно отходил так, что я два дня садился и тут же вскакивал. Но поскольку знакомство наше началось, как я понимаю, еще в моей колыбели, мы всё же простили друг другу мелочные обиды и ещё крепче сдружились.
Приветствовали мы друг друга всегда одинаково:
– Привет, деда!
– Здорово, оболтус!
Вряд ли кто ещё на моей памяти мог так остроумно критиковать одновременно и писателя Солженицына, и предателя Власова, и разложившиеся Советы с большевиками...
И поныне, признаться, диссиденты с коммунистами не вызывают у меня ни сочувствия, ни доверия.
Умирал «деда» от рака лёгких. Мучился ужасно... и я, подросток, только что покинувший семью и переселившийся в огромный северный Город, изнывая от ужаса перед грозным недугом, пересиливал себя и сидел часами, читая вслух деду Набокова и Пришвина.
А то и просто держал двумя руками его огромную, всё ещё сильную и красивую ладонь...
В моих руках она в последний раз вздрогнула и разжалась.
Так «деда» меня впустил в этот мир – а я его, получается, проводил.
Всё лучшее живёт только в нашей памяти...
О, всё... кажется, поехали.

22.03.2008 02:31:36

Всего голосов:  0   
фтопку  0   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  0   
в избранное 0   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  2

  • Урюк | e-mail  | www  | статус: автор
неплохо.только конец какой-то скомканый.
немец, помойму, писал что-то похожее.да точняг -немец.почитай
22.03.2008 14:26:21
  • brother-dubi | www  | статус: автор
Оголтелый антисемитизм - ни одного еврея в рассказе нет, читать противно.
24.03.2008 02:17:23
 
Смотреть также:
 
Станислав ГОЛЕМ
 
 
  В начало страницы