Aba Fisher Раздел: Kult прозы Версия для печати

Элла, ре! Часть 2

Первая часть здесь
— Элла, ре! — рявкнул голос из коридора…

Я поднял голову. Перед решеткой остановился полицейский. Снизу он показался очень большим. У него были моржовые усы с подусниками, висевшими гораздо ниже подбородка…
— Элла, ре! Эллиника?
— Но, ай донт спик грик… Эго энен мила эллиника… Инглиш…
— Ван тайм — андэстэнд? — Ван тайм ай си — ю бит мэн — ю сит инсайд ол дэй, андэстэнд? Калабуш! — и морж показал мне наручники… Потом быстро заговорил с Али по-гречески.
— Он говорит — будешь драться с арабами — будешь сидеть внутри целый день. Очень плохо, жарко, воды не дадут. Будешь в порядке — он тебя будет выпускать со всеми во двор.
Вообще-то — тут Али подмигнул мне — вообще-то днем снаружи еще жарче, потому что сверху солнце. Но там есть шланг с водой…

У Али была такая мимика, так по-Насреддиновски хитрили глаза, что даже за плохо понятным его английским была слышна нормальная человеческая речь — с эмоциями и интонациями.
— Элла, ре! Ю андэстэнд? Вонт го аут? Ор вонт гоу джеил, Никосия, андэстэнд?
— Ай вил би окей, офиса, гуд гай, но проблем… Кало, кало…

Морж какое-то время ел меня взглядом. Далеко ему было до моего сержанта Ашера. Потом достал ключи и открыл решетку.
— Давайте, шевелитесь! На улицу!

Перед дальней дверью в конце коридора уже толпился народ — всех выпускали во внутренний двор. Судя по температуре, шел десятый час. Перед выходом стояли двое полицейских и сверяли выходящих по списку.
Когда мы с Али подошли к ним, все остальные сидельцы уже были во дворе. Один из полицейских глянул в список.
— Такой-то? Гражданство — Израиль?

Его английский звучал прилично.
— Такой-то. Но здесь я нахожусь как гражданин России. И требую предоставить мне возможность встретиться с российским консулом.
— Ишь ты, с консулом. Это ты что ли — шпион?
— В Никосии разберутся, кто шпион. Мне нужен консул. И позвонить.
— Я ничего не решаю, и звонить ты никуда не будешь. Когда приедут ребята, которые тебя сюда привезли, тогда будет тебе консул. Так ты кто, русский, израильтянин, шпион?
— Шпион, шпион… Большой шпион, Джеймс Бонд, знаешь такого? Слушай, когда Ельцин будет звонить — ты меня позови обязательно.
— Какой еще Ельцин?
— Хорошо вам тут, на Кипре…
— Ну, хватит! Пошел во двор!
— Элла, ре! А ты куда! Кто такой?
— Али такой-то, Иран
— Пошел во двор!

Мы вышли во двор. Сразу показалось — много места. Так я и не запомнил точно, сколько на сколько шагов там было, — каждый раз получалось по-разному

…За заботами вчерашнего дня не очень-то получилось подумать. Где я нахожусь — не знал никто из моих знакомых, родственников и друзей. Мой арест по подозрению в шпионаже был нелепой случайностью, совпадением неучтенных факторов, но все планы пошли к черту. От этой поездки многое зависело. Очевидно, нужно было смириться с потерей денег — сейчас уже ничего нельзя было сделать, — но оставалась еще любимая женщина, которая ждала в трехстах километрах от Лимассола — в Хайфе, это одна ночь на пароме. И ждала к сегодняшнему утру, никак не позже. И ждала не пустого, а с этими деньгами, о которых, похоже, стоило уже забыть. А мне теперь, по моим раскладам, во что бы то ни стало нужно было уехать с Кипра только в Россию, никак не в Израиль — и ничего не объясняя о причинах киприотам, чтобы они снова не стали подозревать во мне шпиона. Израильский консул вытащил бы меня в два счета. Но обратиться к нему я теперь по ряду причин не мог. Захочет ли иметь со мной дело российский? Что ему скажут местные? И, главное, как дать знать ей…

Меня постепенно охватывало уже когда-то испытанное и ни с чем не сравнимое чувство полной свободы. Я в тюрьме. Сейчас девять утра, примерно в это время в Хайфу пришел паром, на котором я должен был вчера уйти с Кипра. Я не смог сделать того, что было нужно сделать — и, как результат, потерял кучу денег и осложнил отношения с властями, возможно, не одной, а двух стран. И вместе с тем — я жив, меня, похоже, не сильно попортили на допросе — по крайней мере, я не шарахался от людей и хорошо себя чувствовал. Кормили здесь явно богаче, чем на иных армейских спецмероприятиях вроде курса выживания в полевых условиях. Я сделал все, что мог — и теперь от меня ничто больше не зависело. Я поставил себе срок — ровно сутки не делать ничего, смотреть по сторонам, терпеливо ждать и наслаждаться собственным фатализмом…

…Что могут делать полтора-два десятка людей на огороженной бетонной стеной небольшой бетонной площадке под средиземноморским августовским солнцем целый день? Люди лежат, сидят на корточках под стеной, сидят на четырех пластиковых стульях — по очереди. Периодически кто-то встает, берет шланг и начинает поливать бетонную площадку — сначала от неё идет легкий пар, затем она намокает, но охлаждается ненадолго. Одно счастье — над нами нависает внешняя стена полицейского участка, она дает тень размером с четверть площадки, которая ползёт наискосок нашей вселенной, удлиняясь к вечеру… Раз в два-три-четыре часа — когда как — мужчин загоняют в камеры, а во двор выгоняют женщин. И так с утра до вечера. После солнечных ванн во дворе, в камере лучше — душно, правда, но прохладнее. А вот ночью — наоборот, хорошо спать во дворе, несколько раз нам удавалось договориться с охраной…

Выяснилось, что есть в камерах и поролоновые тоненькие матрасы, и простыни голубого — представьте себе — цвета, все это мне выдали из большой и, похоже, никогда не стираной кучи. Поход за матрасом в подсобку был для меня первым выходом за пределы внешней решетки — Элла, ре! Они все воняют, нечего выбирать, шевелись!

Жаль только, трапеза, которую я разделил с Али в первое свое утро здесь, — она оказалось не только завтраком, но также обедом и ужином, и повторялась каждый день без изменений — менялись только даты на пакетах с молоком…

…Но я забегаю вперед… В то первое утро я лежал на бетонном полу, опершись плечами и головой о стену. Арабы кучковались напротив. Все четыре стула были у них. Али и Заза сидели у третьей стены — между нами, подпирая перекладину буквы «П». Все уже отъели какое-то количество от своих паек, солнце было еще не совсем высоко… Все важные дела на Средиземном море делаются с утра…

Я лежал и размышлял — прикидывая так и эдак — как мне себя вести со всеми этими людьми. Какие-то арабы, не солидные израильские арабы, как хозяин автосервиса по соседству или знакомый стоматолог в Хайфе, а люди из стран, с которыми Израиль до сих пор находится в состоянии войны… Али сказал — палестинец? На них-то и вовсе раньше я смотрел в прицел или отпихивал прикладом… Иранец Али — который поделился хлебом и, если верить словам хитрого мусульманина, спас от умертвия следующей ночью… Грузин Заза — тот вообще непонятно, кто и зачем здесь… Грузин, работает каменщиком на стройке на Кипре, вместо того, чтобы выращивать мандарины в родном Тбилиси-Кутаиси… А я? Я-то кем кажусь этим людям? Говорил с Зазой по-русски, с иранцем по-английски, охрана говорит, что я — израильтянин… В первый вечер ударил человека… Но Али сказал — они собирались убить меня… Их ведь, — черт возьми, их ведь пятнадцать человек…

Солнце поднималось, мысли тянулись… Знаете, а ведь «кайф» — это арабское слово, да, по-арабски звучит «кеф»… А оказывается, на Средиземном море даже в тюрьме может быть «кеф» — ты пока в тени, и солнце не поднялось высоко…

Я смотрел на них, они были как две капли похожи на тех людей, что сидят вдоль дорог на корточках возле открытых дверей лавок в Кабатие, и в Дженине, и в Иерусалиме… Тех, что стоят в очередях на КПП по дороге на работу в Израиль с территорий… Это были простые работяги, которые честно пахали здесь, на почти европейском, но в то же время восточном, понятном им левантийском Кипре… Кто-то уже успел что-то заработать до того, как его поймала местная полиция, кого-то, оказывается, мог сдать хозяин — чтобы не платить… Мы снова были на маленьком клочке земли возле моря, и никто не смог бы уйти отсюда, даже если бы захотел. И их снова было в полтора десятка больше…

…Я вспомнил, как недавно вышел на верхнюю палубу ночью в открытом море, — облака шли с вечера низко, поэтому не было видно звезд, не было видно ничего. Машина шумела внизу, почти неощутимо — это был большой паром. Я словно завис в абсолютной пустоте, и мне показалось, что где-то далеко я сейчас должен увидеть непередаваемо прекрасную — как с картин космонавта Леонова, который первым увидел её такой, — Землю. Я потянулся навстречу этой пустоте, — она была живой и бесконечной… Внизу кто-то громко заматерился на сложном языке средиземноморских судовых команд, я пустил окурок джойнта по ветру и спустился вниз.

И вот сейчас, прислоняясь к тюремной стене, я ощутил подобие того чувства, — я также висел в пустоте абсолютной свободы действий. Я не знал, что мне делать и нужно ли делать что-то вообще. Я мог бы лежать так все то время, которое бы потребовалось для выяснения моей дальнейшей судьбы, никак не пытаясь повлиять на процесс, и ни с кем не перемолвившись больше ни словом. Мог бы, в лучших традициях стратегии превентивного удара, свернуть шею одному из арабов, ухватив его тремя пальцами за края глазниц и под подбородок, — как учил нас сержант Ашер, вопреки приказам Генерального штаба демонстрируя нам технику исполнения на задержанных людях. Тогда уж, видимо, я остался бы на солнечном острове надолго, — и точно был бы изолирован от арабского соседства. А мог бы построить экспериментальную модель ближневосточного урегулирования в одном отдельно взятом тюремном дворе — расклад сил у нас тут примерно соответствовал реальному…

Я открыл глаза от укола в руку — и зажмурился, солнце уже светило вовсю. По плечу ползла кусачая муха — а на руках уже расползались пятна ожога. Час, два — сколько я так пролежал? — под августовским солнышком уже достаточно, чтобы сгореть. И тут же, как световое табло с сиреной, — вспыхнули в голове все обязанности и обязательства. Мне нужно выбираться отсюда — нужно выбираться… Видимо, я был еще слишком молод для фатализма. Мне необходимо было дать знать о себе тем, кто меня ждал, и связаться с российским консульством…
— Штамп о въезде на Кипр стоит у тебя в израильском паспорте, — поэтому связаться я могу только с израильским консульством, ясно? — человек напротив явно не собирался вникать в ситуацию.

Над стулом человека висела большая карта Кипра. Демаркационной линии, разделяющей турецкую и греческую части острова, на карте не было. Я вспомнил объявление в гостинице над телевизором в лобби — «Запрещается настраивать телевизор на турецкие каналы». Да, они могут быть очень упертыми, эти гостеприимные люди…
— Я имею право хотя бы позвонить?
— Куда ты собрался звонить?
— В Москву. Или хотя бы в Израиль.
— А кто будет оплачивать твой межгород? Да и вообще, до суда ты никуда звонить не будешь. Я могу позвонить в израильское посольство — а они там сами разберутся.
— Когда суд?
— Через пару дней, ты не один ждешь суда на Кипре.
— А что потом?
— А потом обратно сюда — если решат тебя депортировать.
— А если решат не депортировать?
— Вообще-то я бы посадил тебя на год-другой, чтобы было неповадно. У нас не для того либеральный визовый режим, чтобы все, кому не лень, занимались тут своими махинациями. Не мне решать — суд решит, но надеюсь, что тебя посадят.
— Последний вопрос. Где те, кто курит, берут сигареты?
— Если при задержании по описи сдавались наличные — можешь купить одну пачку кипрского «Ротманса» в день. Потом у тебя вычтут.
— Что еще можно покупать?
— Ничего. Кроме того, ты уже задал последний вопрос.

Когда меня привели обратно, полицейский (это был тот, Морж) подозвал Али.
— Он говорит, чтобы больше ты вообще с ними ни о чем не разговаривал — они не дадут тебе звонить и никому сами звонить не будут, пока суд не решит, что с тобой делать. Он говорит — его начальник сердился и сказал, чтобы они больше с тобой не разговаривали.
А знаешь — Али засмеялся — ты так шумел, что я подумал — тебя сразу отпустят…

Спустя какое-то время нас загнали обратно в камеры — решетки днем не закрывали, во двор выпустили женщин. Сидельцы полезли на скамейки-кровати камер, выходящих окошками во двор и через мелкие решетки пялились на женщин, пытаясь разговаривать с ними, кто как умел. Спустя пару минут даже не глядя во двор, стало ясно, что с той стороны — русские.

А подошел к Али — он кричал в окошко — Наташа, вонт гоу Иран?
— Как сказать по-русски — ты очень красивая, я тебя люблю, хочу секс с тобой?
— Хочу ебаться
— Так мало слов?
— Да, так мало. Пусти к окну, дай посмотреть

Женщин было пять-шесть, забрали их, видимо, прямо с работы — одежды на них было немного.
— Девушки, у кого уже был суд?
— О, русский, новенький! Ты откуда?
— Хачи ибаста!!! — заорал Али у меня над ухом
— Блядь, заебали… Хачи, хачи… Это ты его научил?
— Он смышленый, сам научился. У кого суд уже был?
— Да тут у всех уже был, нас депортируют сегодня.
— Куда?
— А тебя как зовут?
— Я Зазу спросил — он сказал, хачи ибаста — плохое слово.
— Так спроси Зазу — какое хорошее. Кто русский — он или я?
— Он сказал — девушке так нельзя говорить.
— Вот пусть и не говорит, погоди, не мешай.
— Это вообще мое окно. Так что, хачи ибаста — можно спросить?
— Девушки, поговорите с моим другом. Он из Ирана, миллионер. Хочет русскую жену. По-русски плохо говорит только.
— Мы вообще с ними не разговариваем, заебут, посидеть спокойно не дадут. Они здесь все миллионеры — на стройке работают. Раз в месяц со сраными двадцатью фунтами в кабаре придут — и ебись с ними всю ночь…
— Нужно позвонить из Москвы, в Россию кого депортируют?
— Не, нас на Украину — вот, Таню в Россию, — Тань, поди…

Она не могла запомнить телефон, не могла. Как все правильно сказать — запомнила. Телефон…
— Заза, ты Геннадия застал, Геннадий, Гена, из Москвы?
— Да, адын дэн… — Заза по-русски говорил хуже, чем Али по-английски
— Ручка, ручка — чем он рисовал? На стене — смотри — где? Где ручка?

Сбросить ей ручку через решетку — она смогла бы написать на себе… Ручку так и не нашли…
— Не, откуда… Всё забрали, косметику, барахло — у девушек тоже ничего не было…
— Али, ты куришь? Нет? Заза? Куришь? Дай пачку… Не ссы, не беру я твои сигареты! На, держи!

…Дерево доски на скамейке-кровати было старым, твердым и многократно прокрашенным. Я сумел-таки отгрызть кусочек и зубами сделать подобие зубочистки. Телефонный номер я выколол на фольге от сигарет — на манер железнодорожного компостера.
— Повтори еще раз… Да, все правильно.
— А он с деньгами не кинет?
— Не кинет, не переживай. Ты только скажи все как сейчас и ничего не прибавляй.
— А про деньги же нет ничего… Ну, в том, что я скажу…
— Там все есть, что нужно, он все правильно поймет.
— А что у тебя такое имя смешное?
— Это чтобы он знал, что я — это я, и ты не выдумала ничего.
— Я все сделаю, ты не бойся… Я бы и без денег… Только лучше, если с деньгами не кинет… А то я здесь и заработать-то ничего не успела…

Всех девушек увезли во второй половине дня.

Истукан.

Окончание следует.

13.04.2004 11:44:31

Всего голосов:  1   
фтопку  0   
культуризм  1   
средне-терпимо  0   
зачёт  0   
в избранное 0   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  7

  • ГИДРА
Истукашка, давай окончание.
13.04.2004 12:45:00
  • Ацкий СоколЪ
аллах акбар!
истукаша, жги дальшэ!!!
Ифраим Севелла ты наш!
13.04.2004 14:00:33
  • RobinJameson
Аффтор, фатит накуриваЦцо пиши по бырику продолжение!
13.04.2004 19:23:08
  • Супортер
да… у Истукана есть что рассказать!
…диалоги очень прикольно прописаны.

начинай уже книгу варганить!
(только не торопись, а то памарки есть небольшие)
13.04.2004 20:03:08
  • Истукан
Робин, как же мне перестать накуривацца, батенька, ежели я вовсе даже не делал перерывов за последние восемь лет?

Конечно, вынужденно приходилось попускацца — как во время описываемых событий…

Как уже было сказано, с ушами и с головой там было неважно…

Супортеру — желаю здравствовать…
13.04.2004 23:57:53
  • 12Z
с места, где Хачи Ибаста — просто хит играл! Смеялся в голос.
14.04.2004 08:01:41
  • Ёж
заебись, жду продолжения
14.04.2004 12:11:28
 
Смотреть также:
 
Aba Fisher
 
 
  В начало страницы