olo Раздел: Old`s-Kult Версия для печати

Cвадьба

Суетиться мамушка начала ещё спозаранку. Лишь только выглянуло солнышко из-за Кроличьего пригорка — так и началось! Стоит Эвелина Лексеевна посреди гостиной, в платье сатиновое да в чепец принаряжена, и командует. А няньки-карлицы копошатся, мельтешат — тут пыль вытереть, это начистить, там помыть. Гардины с половичками перетряхнуть, серебро столовое зубным порошком надраить — чтобы всё блестело, чтобы всё сверкало!

Плотников позвали — не дай бог под гостем стул какой развалится али стол под яствами прогнётся. А наготовили-то — жуть! И первое, и второе, и десерт, и кисель с компотом — объеденье! Как раз к послеобедью и управились.

А тут уж пора и невесту наряжать. И снова заметушились не успевшие даже на секундочку присесть нянечки, но такова уж их доля, для того и рожались сердечные. Ну, обрядили невесту, венок в руки сунули, фату на личико накинули и заперли в спальне — гостей дожидаться.

Дворовым выставили на улицу столы с угощением попроще — всё чин чинарём. Конюхи, прибиральницы, повара, холуи да тягловые — все собрались, все свадьбе радуются, только Гавриня-крошила отчего-то мутный весь ходит, ни на кого не смотрит, — переживает видать.

Вечерком, аккурат к восьми часам, стали и гости съезжаться. Первым Капитон Арнольдыч заявился. Ну так сосед ведь — ему и пешочком было бы недалече. Но он по такому случаю бричку выписал. Без кучера, правда, — любит сам править. А что, — силёнок Капитоше (так его Эвелина Лексеевна ласково обзывает) не занимать. Сорока ещё нет; полный, как говорится, расцвет энергий. Зашёл, мамушке поклонился, баки свои знаменитые пригладил, и к столу подался.

Вторым — Харитон Парфёныч обозначился. Худющий, что твоя жердина. Но умный — страсть! Если Капитоша больше по-простому — в рубахе да в жилетке, то этот — официально, во фраке, цилиндре, с тростью, что той весной он хамов поштрихал. Лезвие внутри булатное, а набалдашник из слоновой кости — эдакий кряк с зубами. И монокль в глазу — сразу видать сурьёзный мужчина. Хозяйке поклонился сдержанно и на балкон прошёл — сигару выкурить для аппетиту.

Третьим Кополь Лопотьевич прикатил. На тягловом своём Мурыжке, что четыре года кряду первым в заездах приходит. Сам барин маленький да пухленький, ляшьих кровей, известный на всю округу весельчак. Вот и сейчас решил народ повеселить — сам на одном тягловом, а на втором — шапка. Спрыгнул с Мурыжкиной спины, шапку от слуги принял, сбил набекрень да в двери — шмыг! На носочках привстал — мамушку в щёчку цёмнуть, и сразу же к столу. Не удержался — ломтик колбаски с блюда — цап! Сидит, жуёт, смотрит озорно по сторонам.

Четвёртым студиозус Мринский на вечернем паровозе прибыл. Сплошь начитан, куртуазен до невозможности, с дамами обходителен, а с мужчинами — дерзок. Говорят, демократ.

Пятым оказался Никанор Терентьевич. Ну, этот как обычно — не зван, не прошен, а туда же. Но выгонять как-то неудобственно, Свадьба всё ж. Гости на него косятся, а он и в ус не дует — как так и надо.

Шестым пришёл Кобольд Петрович — давний друг семьи. Ещё Эвелины Лексеевны покойный муж с ним делишки обделывал. У Кобольда Петровича шахта своя с рудником за Колодезным селом, так он пешочком прийти не погнушался. Хотя, честно сказать, скорее денег на бричку пожалел. Прижимист, скуповат. Всем известно, что он из экономии прямо на руднике живёт и собственного дома не имеет. Жрёт с рабочими чёрт знает что, зато деньжищ — не меряно! Сам приземистый, морда угрюмая — самый что ни на есть Кобольд.

Седьмым объявился Брандштык Дюдюевич. Но о нём отдельный разговор.

Потом ещё трое чинуш из Магистрата пожаловали. Ну, от них никуда не деться — Право имеют по Закону незыблемое. У них в Управлении жеребьёвки среди холостых проводят, кому на следующую свадьбу ехать. Ну и они, понятно, рады такому случаю — не женятся, так поедят до отвала, возможно, что и натешатся даже. Отпускные опять же и подъёмные в случае благополучного исхода. Чинуши в цилиндриках, лощёные такие, со всеми вежливы — прямо французишки какие. Знают, коль будут борзеть — вынесут на пинках, на Право ихнее не глядя. Да уж, бывало.

Также, ещё покойного Мирона Астартовича двое закадычных друзей. Он им ещё при жизни посвадьбится завещал.

Последним кузен невесты, Шалтай, прилетел. На собственном планере. Эвелина Лексеевна на него наругалась ещё, мол, что ж он, чертёнок, кукурузу своей машиной адской поломал при заземлении. В униформе лётной, однако в белом шарфе и с гвоздичкой в петлице — эдакой франт столичный. И вправду — настоящий Шалтай!

А Юноша Серёжа с няней своей ещё со вчерашнего дня присутствовал. Приехал загодя, чтоб не пропустить чего. Шестнадцатый годок идёт — последние деньки с няней догуливает. А та грузной тенью неотступно за ним везде. И чем ближе срок, тем боле о нём печётся — то воротничок поправит, то пылинку невидимую сдует, одёрнет когда следует, чувствует старая…

Ну, к шести с четвертью собрались гости. Мамушка всех лично за стол усадила и кликнула нянек, чтоб невесту вели. Отперли они спальню и вывели милую Офелию Мироновну под белы ручки в залу. А платье у невесты красивое — всё в рюшечках, оборочках, муарчиках полупрозрачных. Не поскупилась Эвелина Лексеевна — цельных сто целковых портному выложила. Да не простому, а самих Липачёвых личному закройщику! В общем, как только она в дверях появилась — все ахнули! Чинуша один аж привстал, а Кополь Лопотьевич чуть малосольным огурчиком не подавился, но вышел из положения — нечто восхищённое на ляшьем бормотнул.

Посадили красавицу Офелию во главу стола и посыпались комплименты со всех сторон: кто платье хвалит, кто красоту её необычайную, кто души глубины прославляет, да только сидит невеста неулыбчива и даже чуть-чуть грустна. Взглянула Эвелина Лекссевна на дочурку пронзительно — не помогло. Тогда стульчик придвинула поближе да незаметно под столом её шпилькой — тык! Что ж ты, мол, дура, истуканом сидишь? Улыбнись гостям, покажи своё воспитание! Милая Офелия гримаску такую скорчила, потом вдруг взгляд на окошко бросила и заулыбалась вся. Эвелина Лексеевна за взглядом этим проследила, — но вроде не видать за окном никого. Ладно, думает, потом разберусь. Главное сейчас, чтоб свадьба как по маслу прошла.
— Что ж, гости дорогие, прошу отведать, что Бог послал, — сказала мамушка и аккуратно подхватила с блюда виноградный голубец.

Кополь Лопотьевич накидал себе всякой всячины на тарелку и отчаянно зачавкал. Чинуши аккуратно, не спеша, принялись за фаршированного поросёнка. Кобольд Петрович за обе щеки уминал овощи, не забывая, впрочем, запивать их тёмным пивом. Студиозус Мринский медленно потягивал вино, закусывая тонкими полосками сыра. Не желал нагружать желудок перед делом ответственным. Юноша Серёжа принялся за торт, пачкая повязанную на шее салфетку масляным кремом. Стаканами пил кисель. Нянина туша возвышалась за столом свиньёй-копилкой, в прорезь рта которой, время от времени залетали жирные пятаки домашней колбасы. Никанор Терентьевич не стесняясь жрал в три горла всё подряд, благо дармовое. Капитон Арнольдыч с Харитоном Парфёнычем под пару штофов приговорили запеченного судачка астраханского. Шалтай грыз малосольные огурцы, да в невестину сторону взглядами постреливал. Мирона Астартовича друзья по кулебякам печёным ударили, да так резво, что решившие вдруг испробовать их магистратские чинуши, лишь блюдо пустое узрели. А Брандштык Дюдюевич не ел практически, зато разочек в сортир отлучился, после чего сидел и со злым весельем за гостями наблюдал. Посмеивался в рукав, тёр слезящиеся глаза.

К восьми насытились гости. В ответ на мамушкин вопрос: все ли довольны, гости хором уверили мамушку в своём удовлетворении глубоком и полном, похвалили за богатый стол, за радушие и щедрость. Мамушка смахнула украдкой радостную слезу и проговорила:
— Спасибо, Женихи. Ну, коль скоро все довольны, то пора Судьбе крутиться, Свадьбе делаться!

Тут старшая нянечка волчок и внесла. Довоенный ещё, сейчас таких не делают — купол хрустальный, внутри кентаврик — лук в ручонках зажал, через брёвнышки да кусты перескакивает. Другая нянечка с шарманкой в углу примостилась, сигнала ждать. Поставила старшая нянечка волчок на специальный подносик, и подмигнула подруге. И понёсся кентаврик, и полился из старенькой шарманки «Венский вальс»… Все замерли, стрелку глазами провожая. Так тихо стало в гостиной, что слышно было как за печкой цвиринькает сверчок, на дворе люд веселится да ветер в трубе каминной подвывает. Показала стрелка на Капитона Арнольдовича.
— Боже, как хорошо-то, что Капитоша первым — подумала Эвелина Лексеевна и перекрестилась.
Капитон Арнольдыч медленно встал и отсалютовал бокалом невесте:
— Что ж, милая, недаром я сегодня первым заявился, первым и за столом буду.
— Да и на столе тож — прошипел в сторону Шалтай.
— Так вот, милая Офелия, пусть слово моё будет кратким, но веским — огладил баки Капитоша — коль выберешь меня ты сегодня, знай — всегда будешь ты в тепле и заботе, как за каменной стеной, всегда обута будешь и одета как королева, и ни в чём недостатка знать не будешь. Крепко моё слово, милая Офелия, помни об этом.
— Спасибо, Капитон Арнольдыч, буду помнить, — Офелия внимательно посмотрела в его глаза.
— Дальше крути — скомандовала мамушка.

И снова завертелся волчок, и затаилось дыхание в гостиной, и только слышно, как Кобольд Петрович мерно шевелит челюстями.

Вторым оказался неугомонный Кополь Лопотьевич. От радости, что попал в заветную пятёрку, аж подпрыгнул он, опрокинув при этом студиозусу Мринскому на сюртук бокал с красным вином. Тот от злости покраснел как рак, но сдержался. А Кополь Лопотьевича понесло:
— Милая пани Офелия, вы ж меня знаете! Да я… я за вас, что хошь отдам! Усадьбу, пенёнзов сто тысяч, тяглового моего хоть сейчас забирайте! Голым на коне ездить буду — только выходи за меня! Не шучу!
— Спасибо, Кополь Лопотьевич, за щедрость, — улыбнулась Офелия.
— Крутите дальше! — скомандовала мамушка.

Остановился кентаврик на Юноше Серёже. Встал он, только рот раскрыл, как няня тоже поднялась и говорит:
— Подожди, маленький, дай я сама скажу. Так вот, девочка моя, хоть и мал Серёжа пока, но душою чист и умишком не обижен. Да и пообещать многое может. А главное — любит он тебя, милая. Не забывай об этом.

Села. Серёжа запунцовел так, кивнул головешкой, вино сглотнул и тоже на стул опустился. Посмотрела на него Офелия внимательно, усмехнулась загадочно. Окончательно покраснел мальчонка и уткнулся глазами в тарелку.

Мамушка молча крутнула пальцем и снова завертелась каруселька.

Четвёртый раз кентаврик на Никанора Тереньтевича указал. Поникла Эвелина Лексеевна. Тот ещё жених, конечно. А он улыбнулся, как ни в чём не бывало, встал. Дыхание все затаили — чего ж этот пообещает? А он и говорит:
— Здоровья тебе, Офелия Мироновна. — бокал залпом в глотку опрокинул, и сел.
У мамушки аж глаза широко раскрылись, — нет, ну каков нахал! Офелия только бровь удивлённо изогнула — что это он, мол, в виду имеет? А обещания где же?

Эвелина Лексевна вздохнула тяжело. Кивнула нянюшке — крути. Поскакал кентаврик, понеслись звуки вальса. И показала стрелка на куток, где чинуши магистратские сидели. Те встали как один, переглянулись, и начали по очереди:
— Я, Офелия Мироновна, коль выйдешь за нас, 30 тысяч золотом тебе пожалую, квартиру казённую через 6 лет откуплю — тоже твоя будет.
— Я, Офелия Мироновна, коль выйдешь за нас, ещё 23 тысячи приложу, ковёр персийский, малахитовых шкатулок 8 штук, перстень с гранатами и яхонтами, серьги из металла алюминия, и столовый прибор.
— Я, Офелия Мироновна, коль выйдешь за нас, приложу хоть и всего 17 тысяч, но автомобиль дам, и шофёра личного приставлю тебе. Да ещё целая тяглушня с отборными бегачами твоя будет, — и на Кополь Лопотьевича зыркнул.

Офелия Мироновна на мамушку оглянулась, хорошо сулят, да только трое их. А что мамушка, плечами пожала, не мой, мол, выбор. А что трое — так то не очень и страшно, если подойти умеючи. Зажмурилась, вспомнила годы молодые… Потом спохватилась:
— Крути! Последнего узнаем.

Остановился волчок вровень между Шалтаем и Брандштыком Дюдюевичем. Из древнего осетинского рода был тот. Вместе с Мироном Астартовичем в горах воевали, вместе товар после войны возили, вместе в баню ходили — спины друг другу щипали… Неловкая пауза прокатилась между бокалами, и, зацепившись за хвост печёного лосося, свернулась в веточках кинзы. Резво вскочил Шалтай, медленно и опасно поднялся Брандштык Дюдюевич. Смотрят друг на друга косо, недобро — никто уступить не хочет. Эвелина Лексеевна выждала чуть, пока воздух чуть ли не искриться стал и вскрикнула:
— Торг!

Все сразу выдохнули облегчённо, а Шалтай прищурился, и первым:
— 25 тысяч, унитаз алюминиевый, стрель французскую да бздель прусскую! -Косит на оппонента победно.

Усмехнулся осетин:
— Зачэм дэвке стрэль? Даю 40 тысяч, зэркало хрустальное сэмиаршынное и дюжину вэрблюдов выпрыдачу.
— А я… Я 65 тысяч даю, планёр мой и гардероб мамы покойной в 300 платьев!

Но и Брандштык не сдаётся:
— 100 тысяч даю, рубын 30-тыкаратный, ызумрудов горст, брылыантовое кольэ и пэрстень княжий, трофэйный!!!
— Стойте!!!
Это уже мамушка кричит, — не выдержала, бедная, таких торгов.
— Вы мужчины, вот и решайте по-мужски, коль переторговать друг друга не можете!
— Рэшим, хорошо — широко Брандштык Дюдюевич осклабился. — Как нэ рэшить.
— Это запросто! — сузил глаза Шалтай. — На чём драться будем?
— Как на чом? На штыках канэчно!
— На горячих или холодных?!
— На гарячых, дарагой, на гарячых! Можэшь дажэ пэрвым начать, уступаю, — стал стягивать одежду осетин
— Да и начну! — запрыгал в одной штанине Шалтай
— Начынай! — голый Брандштык подошёл к чёрному фортепиано в углу гостиной, наклонился, и крепко упёршись в зазвеневшие клавиши волосатыми ручищами, ноги пошире расставил.

Шалтай в нерешительности остановился. Гости смотрят внимательно — не каждая Свадьба мужским спором красна.
— Ну, малчык, давай, да! Или ты штык свой дома забыл? — осетин расхохотался зло.

Шалтай пятнами вмиг покрылся и ну! — штычка своего драить. Выдраил хорошенько, плюнул на него раз-другой, и засадил с размаху промеж булок осетинских волосатых. Брандштык крякнул только, бёдрами Шалтая толкнул:
— Давай дарагой, пакажы чэму в школэ учыли!

Вздохнул кузен натужно и стал осетина чекрыжить. А тот смеётся только:
— Эх, малчык, в горах бы ты и дня нэ продэржался! Там бы тэбе паказалы, что такое мужской спор!

Чекрыжил его Шалтай, чекрыжил, да вдруг как дёрнется, как закричит:
— Эй, пусти, ты чего?!

А Брандштык пуще прежнего хохочет:
— Это нэ ты мэня чекрыжышь, а я тэбя! Давай канчай, малчык, ты мэня распалыл только!

Дёрнулся Шалтай ещё пару раз и застыл. Брандштык его стряхнул как котёнка, вытерся пальцами и толкнул Шалтая к фортепиано. Обернулся к ближней нянечке:
— Дай палатэнцэ, хорошая.
Та ему полотенце протянула, он в жгут его скатал да меж зубов Шалтаю пропустил, а концы в кулак зажал как уздечку.
— Прыкусы крэпчэ. Па сухому тэбя клячить буду.

Ка-ак воткнул — Шалтай аж замычал. Но тут уж мычи, не мычи. Крепок оказался осетинский штык, с двойной закалкой…

Измочаленный Шалтай отжатой тряпкой сполз на пол. Хлюпнул там, да и накрылся обмороком. Нянечки его на руки споро подхватили, да в малую комнату и снесли, прохлаждаться. А Брандштык Дюдюевич штычару своего водочкой ополоснул, тряпицей протёр, да в штаны и спрятал. Ухмыляется довольно, рожа ненашенская.

Тут мамушка встрепенулась как ото сна, и нянькам:
— Убирайте скатёрку, сердешные, — а сама на дочку косится, как та, сдюжит ли, продержится?

Подбежали нянечки да скатёрку с четырёх углов внутрь и завернули. Отволокли на кухню — потом с остатками разберутся. Вынесли из спальни перинку да на столе и расстелили.

Гости стулья свои к стенкам отодвинули, и смотреть приготовились. А Капитон Арнольдыч со своего стула поднялся, хрустнул косточками и стал раздеваться неторопливо. Вещички на стул аккуратно повесил и одним махом на перину то и вскочил. Офелию Мироновну нянечки раздели донага, только поясок с чулочками оставили, для пущего блеску. А стройна-то как девица, белотела — аж сияет вся. Грудочки небольшие — торчком, задок оттопырен, животик бархатный. Мохнаточка сердечком выстрижена и в розовый колор выкрашена. Короче, самая пора женихать.

Капитон Арнольдыч руку ей сверху подал, да и втащил на перину. Опустился перед ней на колени, взглянул в глаза и давай её обхаживать. Аж носом в манилку зарылся. Минуты не прошло, как стала невеста стонать. Оторвался тогда Капитоша от занятия своего, удода слюной смочил, Офелию на перину спиной уложил, ввёл аккуратно и давай размеренно так её продавливать. Давил, давил, давил, давил… Как вдруг как вскрикнет невеста, как забьётся! А Капитон за ней по-медвежьи как зарычит! Спустил ей в муфту живцов.

Замерли они. Потом перевалился жених на спину и выдохнул устало. Видать, дают о себе годы знать. Ноги на пол спустил и побрёл к стулу одеваться. А нянечки Офелию полотенцами подтёрли, она на локотках приподнялась, и на Кополя Лопотьевича с улыбкой смотрит.

Тот покраснел и давай одежду с себя срывать. От спешки в помочах запутался, и на пол — шлёп! Вскочил — и к столу! На перину запрыгнул и ну Офелию слюнявить! Устрицу невестину вдоль и поперёк изъелозил. Та уж и стонет, и наверх его за уши подтягивает — а он ни в какую. Накинулся на бархатку ейную, того гляди — съест и не подавится!

Ну, он бартолинию напился вдоволь, и всё ж решил невесту уважить. Только тыкнулся сикульком своим, а уж сразу и обмяк. Гости пырснули — тоже кавалер выискался! А Офелия глазам своим не верит, двумя пальчиками култышку его приподняла брезгливо:
— И как это называется?!

Кополь от стыда покраснел, со стола соскочил, одежду хвать и вон из комнаты выбежал. Тут няня и стала Юношу Серёжу к столу подталкивать: не робей, мол, иди. Даже на перину подсадила. Офелия видит, мал ещё жених, ну и взяла дело в свои руки. Точней и не в руки даже. А Серёжа волнуется видать, никак возмущиниться не может. Невеста уж старается — и с этого бока шлямбур лизнет, и там куснёт и вберёт по самые ядрышки — а он всё никак. Тут няня и говорит:
— Стесняется он, дай-ка мне на минутку, так ему привычней будет.

Офелия отстранилась удивлённо, а няня Юношу на руки подхватила, шпротень его заглотила, и давай по комнате ходить. Головой кивает, песенку под нос мычит, воспитанника ублажает. Глядь, а у него через минутку таки возрос. Да и размер не шутейный возымел — даром, что Юноша. Она его обратно на перину поставила, в глазик багровый напоследок чмокнула и на Офелию кивнула. Тут уж Юноша Серёжа робеть перестал, принялся за дело со всем усердием. Начал скромно, тихо, а потом как разошёлся, давай Офелию на шампуре своём вертеть по-всякому. Гости смотрят, причмокивают. А кое-кого аж завидки берут. Только стрельнуть Юноша всё не может — взволнован, видать. А невеста во вкус вошла, отпускать такого Жениха и не хочет вовсе. Прижимает бёдрами, кричит мартовской кошкой. А Серёжа пыхтит, клокочет, пыжится! Тут Офелия Мироновна как возопит… А Серёжа, чуть не плача, коряжит её дальше почём зря. Пришлось нянечке в дело вступить — оторвала питомца от невесты, снова на руки подхватила, бамбуя юношеского промеж дёсен заправила. Зачмокала, забулькала, скулами повела, кадыком дёрнула… И понесла Серёженьку вон из комнаты:
— Уснул, сердешный…

Эвелина Лексеевна чепчик поправила. Удивляется про себя, как это Юноша Серёжа, малец-то, да прострелить в дочку по-людски не смог. Ну, да ладно. Чья там следующая очередь? А следующему и приглашения не надо — сам на стол лезет. Никанор, мать его через берданку, Терентьевич.

И достаёт этот, так называемый жених, свой огромаднейший баральник. Все аж рты пораскрывали — это ж даже как-то неуместно, с таким веретеном да на Свадьбу. А Никанор Терентьич, не колеблясь ни секунды, поворачивает милую невесту афедроном к себе и в него же свой шампур и запендрючивает. Офелия рыбой как вскинется, как заорёт благим матом.

Тут и мамушка вступилась:
— Куда суёшь-то, охальник?
А Никанор Терентьич ей и отвечает:
— Глину месить не приучен.
И давай невесту сигарить. Ничего не сделаешь — Право жениховское незыблемо.

Стол ходуном ходит, стены чуть не трясутся, сервант дребезжит, а Никанор невесту всё охобачивает У неё, бедной, уже и кричать мочи нет — хрипит чуть слышно. А Терентьич, татарин незваный, непуганый, шарашит милую невесту на полную катушку.

Харитон Парфёныч уже и сигару прямо в комнате закурил, нервничает, переживает, что в заветную пятёрку не попал. Мамушка комкает платочек в потном кулачке. Чинуши глаза повыкатывали, дышат тяжко, своей очереди ждут, не дождутся. Один Кобольд Петрович не стесняется — одной рукой в стул вцепился, а второй под сюртук забрался — шишку всухую накручивает. Тут Никанор Терентьич, как запыхтит:
— Хлоп, хлоп… — груди Офелии сжал и животом её в перину как вдавит.
Навалился и лежит бревном. Эвелина Лексеевна кинулась его с дочки спихивать, нянечки давай за ноги тащить — еле-еле в сторону оттянули. Глянули и чуть хором в обморок не попадали — всё гузно у дочки разворочено. Дальше не выдержит, точно. Что делать?! Тут мамушка нашлась:
— Сладкий стол!

Накрывали в малой зале. Гости взволнованно прихлёбывали из фамильных блюдечек кофий, делились впечатлениями:
— Славная свадьба — бухтел в усы Капитон Арнольдыч. Он уже чувствовал себя
победителем. Нет, ну право слово, не выберет же воспитанная девушка мальчонку али скорострела. Да и магистратских — трое. Ну кому они, прости господи, нужны. Вот только с этим горцем-дикарём не ясно, не ясно.
— Дремучий обычай, господа — возмущался студиозус Мринский. Однако,
возмущение его было напускным. Грызла обида. Он — федеральный дипломант, гуманитарий со стажем, обер-бургомистр Вольного Студенческого Города Гезьмы, а тут — по нулям.

Двое друзей Мирона Астартовича молча хлебали кофий, да на нянечек взглядами постреливали, сорванцы этакие. Кополь Лопотьевич стыдливо забился в угол, дрожащими руками запихивал в себя эклеры. Брандштык Дюдюевич на подоконнике широком уселся. К разговорам прислушивается, глазами злыми гостей обводит. А Харитон Парфёныч строгим гробовщиком над чинушами навис — место в пятёрке продать убеждает. Те, понятно, ни в какую. А вот осетин разговор их услыхал, сорвался с места:
— Паслюшай, дарагой, хочэш — я продам? Я её отца уважал, нэ хачу дочь друга калэчить. У нэё и так уключына порвана. Я лучшэ франту тому эщё на клык навалю… Ну, будэш пакупать?
Харитон Парфёныч от счастья оторопел:
— Куплю, конечно, об чём речь! Сколько просишь?
— Нэмного. Двэсти тысяч.
— Верно про вас, нехристей, люди говорят, что за грош удавитесь! Давай хоть за сто пятьдесят!
— Двысти и нэ капэйкой дэшэвле!
— Ну хоть сто восемьдесят возьми!
— Двэсти.
— Ладно уж… По локтям!
Договорились они, локти друг другу пожали, да и отчалил осетин восвояси, не забыв про Шалтая, ясное дело. Мамушка удивилась, но, в целом, такому повороту дела только рада была — боялась она осетина. А гости обратно в зал направились.

Нянечки невесту заново прихорошили, задок смальцем подлечили, напудрили, припомадили. Лежит милая Офелия на перине, ждёт. А очередь-то чинушья. Те разделись в сторонке, да на стол подались. Залезли одновременно, чтоб не опрокинуть, и к невесте…

Таких фортелей сама Эвелина Лексеевна отродясь не видала. На вид чинуши-то хиленькие, а так — прыткие хоть куда. Вертят невесту и так, и эдак. Один снизу, другой сверху, третьему Офелия сама на дудке играет. И меняются так быстро, что от корешков ихних аж в глазах рябит. Один спермии спустит, другому место уступит, второй подустанет, третий тут как тут. А выдохнется третий, так и первый уже в строю. И таким макаром пилят они невесту в три смычка без канифоли.

Юноша Серёжа смотрит заворожено, палец няне слюнявит. Студиозус Мринский взирает тоскливо. Харитон Парфёныч в наряде Адама гостиную нервно меряет — всё своей очереди выкупленной не дождётся. Друзей Мирона Астартовича и вовсе в гостиной нет — видать, по каморкам нянюшек голубят. Кополь Лопотьевич в платочек мелко хнычет. А Кобольд Петрович смотрел-смотрел, и не выдержал таки — плюнул в сердцах, да и подался вон из комнаты. Вот только выйти не успел.

Заржавленные вилы, вдребезги расколотив окно, нептуновым трезубцем шахтовладельцу в поясницу вошли. Швырнуло Кобольда о дверь, замотал он руками, по-рыбьи ртом захлопал, да и окочурился. Выламывая раму, в окно сунулся топор.
— Уссск — прошипело со двора.

Гости ошарашено смотрели, как через темнеющий провал окна в гостиную впрыгнул пьяный мужик. Мамушка вытянула руки и засеменила ему навстречу:
— Гавриня, погоди, чтой-то ты Гавриня?
— Вафло!!! — взвыл крошила и топором от Эвелины Лексеевны отмахнулся.

Взмокревшие чинуши замерли над Офелией. Няня спиной вжала воспитанника в угол — вслед за крошилой в окно лезли пьяные хари: тягловые, покосники, чумари. Мамушкино тело мокрым тюком оплывало у стены.

Студиозус Мринский к дверям внезапно рванул, перепрыгнул через неуклюже раскинувшегося Кобольда Петровича и исчез в коридоре. Гавриня даже головы не повернул.
— Ур-рою! — ухватил ближнего чинушу за ногу, на пол стягивает.

Тот ногу обратно дёргает, но из ступора всё не выйдет никак. Рубанул его Гавриня поперёк бедра, хлестнула через гостиную кровушка, заверещала дико невеста и все будто ожили: одноногий чинуша криком захлебнулся, второй попятился, да и сверзился со стола, третий… А третий дёрг-дёрг, ан не выходит. Поймала невеста клинышек чиновничий.

Харитон Парфёныч, про трость свою с лезвием забывши, вдруг к фортепиано бросился — давай Венский вальс наяривать.

Там его какой-то покосник цепом по маковке и угостил — мозги на клавиши так и брызнули. Кополя Лопотьевича на колья подняли и на сервант закинули — только струйки кровяные по зеркалам потекли. Сунулись к няне, а она вилы боком приняла, и двух чумарей таки подмяла. Ну там уж ясное дело — готов из дворовых холодец. А Юноше Серёже малого хватило — шильца в мягкий животик. Вот с чинушей вторым помучились — пока струной фортепьянной ля-бемолевой душили, так он весь паркет, сволочуга, дерьмишком своим изгваздать ухитрился.

Потом студиозуса Мринского из кладовки выволокли — Гавриня ему самолично башку начитанную оттяпал. Тот перед смертью только опозориться и успел. А Офелия бедная лежит, рядом чинуша — не жив, не мёртв. Обернулся крошила к невесте и говорит:
— Всковырну мясное. Потерпишь, родная?
— Потерплю, милый — шепчет в ответ.

Гавриня ножик достал, да и отсёк чинушинские причиндалы. Покопался в недрах, кинул в окно; там заурчали, зачавкали. Старший чумарь, мудень двухметровый, чинушу за ноги размахнул — да об стену и всмятку. Взял Гавриня невесту на руки, да и понёс вон из усадьбы. И любуются они друг другом, будто голубки. Одно слово — Жених и Невеста. Дворовые за вожаком потянулись, один тягловой Мурыжка задержался чуток — стащил мёртвого барина с серванта, да в едальник ему помочился едко.

Суетиться мамушка начала ещё спозаранку. Лишь только выглянуло солнышко из-за Кроличьего пригорка — так и началось! Стоит Эвелина Лексеевна посреди гостиной, в платье сатиновое да в чепец принаряжена, и командует. А няньки-карлицы копошатся, мельтешат — тут пыль вытереть, это начистить, там помыть. Гардины с половичками перетряхнуть, серебро столовое зубным порошком надраить — чтобы всё блестело, чтобы всё сверкало!

Плотников позвали — не дай бог под гостем стул какой развалится али стол под яствами прогнётся. А наготовили-то — жуть! И первое, и второе, и десерт, и кисель с компотом — объеденье! Как раз к послеобедью и управились.

А тут уж пора и невесту наряжать. И снова заметушились не успевшие даже на секундочку присесть нянечки, но такова уж их доля, для того и рожались сердечные. Ну, обрядили невесту, венок в руки сунули, фату на личико накинули и заперли в спальне — гостей дожидаться.

Дворовым выставили на улицу столы с угощением попроще — всё чин чинарём. Конюхи, прибиральницы, повара, холуи да тягловые — все собрались, все свадьбе радуются, только Гавриня-крошила отчего-то мутный весь ходит, ни на кого не смотрит, — переживает видать.

Вечерком, аккурат к восьми часам, стали и гости съезжаться. Первым Капитон Арнольдыч заявился. Ну так сосед ведь — ему и пешочком было бы недалече. Но он по такому случаю бричку выписал. Без кучера, правда, — любит сам править. А что, — силёнок Капитоше (так его Эвелина Лексеевна ласково обзывает) не занимать. Сорока ещё нет; полный, как говорится, расцвет энергий. Зашёл, мамушке поклонился, баки свои знаменитые пригладил, и к столу подался.

Вторым — Харитон Парфёныч обозначился. Худющий, что твоя жердина. Но умный — страсть! Если Капитоша больше по-простому — в рубахе да в жилетке, то этот — официально, во фраке, цилиндре, с тростью, что той весной он хамов поштрихал. Лезвие внутри булатное, а набалдашник из слоновой кости — эдакий кряк с зубами. И монокль в глазу — сразу видать сурьёзный мужчина. Хозяйке поклонился сдержанно и на балкон прошёл — сигару выкурить для аппетиту.

Третьим Кополь Лопотьевич прикатил. На тягловом своём Мурыжке, что четыре года кряду первым в заездах приходит. Сам барин маленький да пухленький, ляшьих кровей, известный на всю округу весельчак. Вот и сейчас решил народ повеселить — сам на одном тягловом, а на втором — шапка. Спрыгнул с Мурыжкиной спины, шапку от слуги принял, сбил набекрень да в двери — шмыг! На носочках привстал — мамушку в щёчку цёмнуть, и сразу же к столу. Не удержался — ломтик колбаски с блюда — цап! Сидит, жуёт, смотрит озорно по сторонам.

Четвёртым студиозус Мринский на вечернем паровозе прибыл. Сплошь начитан, куртуазен до невозможности, с дамами обходителен, а с мужчинами — дерзок. Говорят, демократ.

Пятым оказался Никанор Терентьевич. Ну, этот как обычно — не зван, не прошен, а туда же. Но выгонять как-то неудобственно, Свадьба всё ж. Гости на него косятся, а он и в ус не дует — как так и надо.

Шестым пришёл Кобольд Петрович — давний друг семьи. Ещё Эвелины Лексеевны покойный муж с ним делишки обделывал. У Кобольда Петровича шахта своя с рудником за Колодезным селом, так он пешочком прийти не погнушался. Хотя, честно сказать, скорее денег на бричку пожалел. Прижимист, скуповат. Всем известно, что он из экономии прямо на руднике живёт и собственного дома не имеет. Жрёт с рабочими чёрт знает что, зато деньжищ — не меряно! Сам приземистый, морда угрюмая — самый что ни на есть Кобольд.

Седьмым объявился Брандштык Дюдюевич. Но о нём отдельный разговор.

Потом ещё трое чинуш из Магистрата пожаловали. Ну, от них никуда не деться — Право имеют по Закону незыблемое. У них в Управлении жеребьёвки среди холостых проводят, кому на следующую свадьбу ехать. Ну и они, понятно, рады такому случаю — не женятся, так поедят до отвала, возможно, что и натешатся даже. Отпускные опять же и подъёмные в случае благополучного исхода. Чинуши в цилиндриках, лощёные такие, со всеми вежливы — прямо французишки какие. Знают, коль будут борзеть — вынесут на пинках, на Право ихнее не глядя. Да уж, бывало.

Также, ещё покойного Мирона Астартовича двое закадычных друзей. Он им ещё при жизни посвадьбится завещал.

Последним кузен невесты, Шалтай, прилетел. На собственном планере. Эвелина Лексеевна на него наругалась ещё, мол, что ж он, чертёнок, кукурузу своей машиной адской поломал при заземлении. В униформе лётной, однако в белом шарфе и с гвоздичкой в петлице — эдакой франт столичный. И вправду — настоящий Шалтай!

А Юноша Серёжа с няней своей ещё со вчерашнего дня присутствовал. Приехал загодя, чтоб не пропустить чего. Шестнадцатый годок идёт — последние деньки с няней догуливает. А та грузной тенью неотступно за ним везде. И чем ближе срок, тем боле о нём печётся — то воротничок поправит, то пылинку невидимую сдует, одёрнет когда следует, чувствует старая…

Ну, к шести с четвертью собрались гости. Мамушка всех лично за стол усадила и кликнула нянек, чтоб невесту вели. Отперли они спальню и вывели милую Офелию Мироновну под белы ручки в залу. А платье у невесты красивое — всё в рюшечках, оборочках, муарчиках полупрозрачных. Не поскупилась Эвелина Лексеевна — цельных сто целковых портному выложила. Да не простому, а самих Липачёвых личному закройщику! В общем, как только она в дверях появилась — все ахнули! Чинуша один аж привстал, а Кополь Лопотьевич чуть малосольным огурчиком не подавился, но вышел из положения — нечто восхищённое на ляшьем бормотнул.

Посадили красавицу Офелию во главу стола и посыпались комплименты со всех сторон: кто платье хвалит, кто красоту её необычайную, кто души глубины прославляет, да только сидит невеста неулыбчива и даже чуть-чуть грустна. Взглянула Эвелина Лекссевна на дочурку пронзительно — не помогло. Тогда стульчик придвинула поближе да незаметно под столом её шпилькой — тык! Что ж ты, мол, дура, истуканом сидишь? Улыбнись гостям, покажи своё воспитание! Милая Офелия гримаску такую скорчила, потом вдруг взгляд на окошко бросила и заулыбалась вся. Эвелина Лексеевна за взглядом этим проследила, — но вроде не видать за окном никого. Ладно, думает, потом разберусь. Главное сейчас, чтоб свадьба как по маслу прошла.
— Что ж, гости дорогие, прошу отведать, что Бог послал, — сказала мамушка и аккуратно подхватила с блюда виноградный голубец.

Кополь Лопотьевич накидал себе всякой всячины на тарелку и отчаянно зачавкал. Чинуши аккуратно, не спеша, принялись за фаршированного поросёнка. Кобольд Петрович за обе щеки уминал овощи, не забывая, впрочем, запивать их тёмным пивом. Студиозус Мринский медленно потягивал вино, закусывая тонкими полосками сыра. Не желал нагружать желудок перед делом ответственным. Юноша Серёжа принялся за торт, пачкая повязанную на шее салфетку масляным кремом. Стаканами пил кисель. Нянина туша возвышалась за столом свиньёй-копилкой, в прорезь рта которой, время от времени залетали жирные пятаки домашней колбасы. Никанор Терентьевич не стесняясь жрал в три горла всё подряд, благо дармовое. Капитон Арнольдыч с Харитоном Парфёнычем под пару штофов приговорили запеченного судачка астраханского. Шалтай грыз малосольные огурцы, да в невестину сторону взглядами постреливал. Мирона Астартовича друзья по кулебякам печёным ударили, да так резво, что решившие вдруг испробовать их магистратские чинуши, лишь блюдо пустое узрели. А Брандштык Дюдюевич не ел практически, зато разочек в сортир отлучился, после чего сидел и со злым весельем за гостями наблюдал. Посмеивался в рукав, тёр слезящиеся глаза.

К восьми насытились гости. В ответ на мамушкин вопрос: все ли довольны, гости хором уверили мамушку в своём удовлетворении глубоком и полном, похвалили за богатый стол, за радушие и щедрость. Мамушка смахнула украдкой радостную слезу и проговорила:
— Спасибо, Женихи. Ну, коль скоро все довольны, то пора Судьбе крутиться, Свадьбе делаться!

Тут старшая нянечка волчок и внесла. Довоенный ещё, сейчас таких не делают — купол хрустальный, внутри кентаврик — лук в ручонках зажал, через брёвнышки да кусты перескакивает. Другая нянечка с шарманкой в углу примостилась, сигнала ждать. Поставила старшая нянечка волчок на специальный подносик, и подмигнула подруге. И понёсся кентаврик, и полился из старенькой шарманки «Венский вальс»… Все замерли, стрелку глазами провожая. Так тихо стало в гостиной, что слышно было как за печкой цвиринькает сверчок, на дворе люд веселится да ветер в трубе каминной подвывает. Показала стрелка на Капитона Арнольдовича.
— Боже, как хорошо-то, что Капитоша первым — подумала Эвелина Лексеевна и перекрестилась.
Капитон Арнольдыч медленно встал и отсалютовал бокалом невесте:
— Что ж, милая, недаром я сегодня первым заявился, первым и за столом буду.
— Да и на столе тож — прошипел в сторону Шалтай.
— Так вот, милая Офелия, пусть слово моё будет кратким, но веским — огладил баки Капитоша — коль выберешь меня ты сегодня, знай — всегда будешь ты в тепле и заботе, как за каменной стеной, всегда обута будешь и одета как королева, и ни в чём недостатка знать не будешь. Крепко моё слово, милая Офелия, помни об этом.
— Спасибо, Капитон Арнольдыч, буду помнить, — Офелия внимательно посмотрела в его глаза.
— Дальше крути — скомандовала мамушка.

И снова завертелся волчок, и затаилось дыхание в гостиной, и только слышно, как Кобольд Петрович мерно шевелит челюстями.

Вторым оказался неугомонный Кополь Лопотьевич. От радости, что попал в заветную пятёрку, аж подпрыгнул он, опрокинув при этом студиозусу Мринскому на сюртук бокал с красным вином. Тот от злости покраснел как рак, но сдержался. А Кополь Лопотьевича понесло:
— Милая пани Офелия, вы ж меня знаете! Да я… я за вас, что хошь отдам! Усадьбу, пенёнзов сто тысяч, тяглового моего хоть сейчас забирайте! Голым на коне ездить буду — только выходи за меня! Не шучу!
— Спасибо, Кополь Лопотьевич, за щедрость, — улыбнулась Офелия.
— Крутите дальше! — скомандовала мамушка.

Остановился кентаврик на Юноше Серёже. Встал он, только рот раскрыл, как няня тоже поднялась и говорит:
— Подожди, маленький, дай я сама скажу. Так вот, девочка моя, хоть и мал Серёжа пока, но душою чист и умишком не обижен. Да и пообещать многое может. А главное — любит он тебя, милая. Не забывай об этом.

Села. Серёжа запунцовел так, кивнул головешкой, вино сглотнул и тоже на стул опустился. Посмотрела на него Офелия внимательно, усмехнулась загадочно. Окончательно покраснел мальчонка и уткнулся глазами в тарелку.

Мамушка молча крутнула пальцем и снова завертелась каруселька.

Четвёртый раз кентаврик на Никанора Тереньтевича указал. Поникла Эвелина Лексеевна. Тот ещё жених, конечно. А он улыбнулся, как ни в чём не бывало, встал. Дыхание все затаили — чего ж этот пообещает? А он и говорит:
— Здоровья тебе, Офелия Мироновна. — бокал залпом в глотку опрокинул, и сел.
У мамушки аж глаза широко раскрылись, — нет, ну каков нахал! Офелия только бровь удивлённо изогнула — что это он, мол, в виду имеет? А обещания где же?

Эвелина Лексевна вздохнула тяжело. Кивнула нянюшке — крути. Поскакал кентаврик, понеслись звуки вальса. И показала стрелка на куток, где чинуши магистратские сидели. Те встали как один, переглянулись, и начали по очереди:
— Я, Офелия Мироновна, коль выйдешь за нас, 30 тысяч золотом тебе пожалую, квартиру казённую через 6 лет откуплю — тоже твоя будет.
— Я, Офелия Мироновна, коль выйдешь за нас, ещё 23 тысячи приложу, ковёр персийский, малахитовых шкатулок 8 штук, перстень с гранатами и яхонтами, серьги из металла алюминия, и столовый прибор.
— Я, Офелия Мироновна, коль выйдешь за нас, приложу хоть и всего 17 тысяч, но автомобиль дам, и шофёра личного приставлю тебе. Да ещё целая тяглушня с отборными бегачами твоя будет, — и на Кополь Лопотьевича зыркнул.

Офелия Мироновна на мамушку оглянулась, хорошо сулят, да только трое их. А что мамушка, плечами пожала, не мой, мол, выбор. А что трое — так то не очень и страшно, если подойти умеючи. Зажмурилась, вспомнила годы молодые… Потом спохватилась:
— Крути! Последнего узнаем.

Остановился волчок вровень между Шалтаем и Брандштыком Дюдюевичем. Из древнего осетинского рода был тот. Вместе с Мироном Астартовичем в горах воевали, вместе товар после войны возили, вместе в баню ходили — спины друг другу щипали… Неловкая пауза прокатилась между бокалами, и, зацепившись за хвост печёного лосося, свернулась в веточках кинзы. Резво вскочил Шалтай, медленно и опасно поднялся Брандштык Дюдюевич. Смотрят друг на друга косо, недобро — никто уступить не хочет. Эвелина Лексеевна выждала чуть, пока воздух чуть ли не искриться стал и вскрикнула:
— Торг!

Все сразу выдохнули облегчённо, а Шалтай прищурился, и первым:
— 25 тысяч, унитаз алюминиевый, стрель французскую да бздель прусскую! -Косит на оппонента победно.

Усмехнулся осетин:
— Зачэм дэвке стрэль? Даю 40 тысяч, зэркало хрустальное сэмиаршынное и дюжину вэрблюдов выпрыдачу.
— А я… Я 65 тысяч даю, планёр мой и гардероб мамы покойной в 300 платьев!

Но и Брандштык не сдаётся:
— 100 тысяч даю, рубын 30-тыкаратный, ызумрудов горст, брылыантовое кольэ и пэрстень княжий, трофэйный!!!
— Стойте!!!
Это уже мамушка кричит, — не выдержала, бедная, таких торгов.
— Вы мужчины, вот и решайте по-мужски, коль переторговать друг друга не можете!
— Рэшим, хорошо — широко Брандштык Дюдюевич осклабился. — Как нэ рэшить.
— Это запросто! — сузил глаза Шалтай. — На чём драться будем?
— Как на чом? На штыках канэчно!
— На горячих или холодных?!
— На гарячых, дарагой, на гарячых! Можэшь дажэ пэрвым начать, уступаю, — стал стягивать одежду осетин
— Да и начну! — запрыгал в одной штанине Шалтай
— Начынай! — голый Брандштык подошёл к чёрному фортепиано в углу гостиной, наклонился, и крепко упёршись в зазвеневшие клавиши волосатыми ручищами, ноги пошире расставил.

Шалтай в нерешительности остановился. Гости смотрят внимательно — не каждая Свадьба мужским спором красна.
— Ну, малчык, давай, да! Или ты штык свой дома забыл? — осетин расхохотался зло.

Шалтай пятнами вмиг покрылся и ну! — штычка своего драить. Выдраил хорошенько, плюнул на него раз-другой, и засадил с размаху промеж булок осетинских волосатых. Брандштык крякнул только, бёдрами Шалтая толкнул:
— Давай дарагой, пакажы чэму в школэ учыли!

Вздохнул кузен натужно и стал осетина чекрыжить. А тот смеётся только:
— Эх, малчык, в горах бы ты и дня нэ продэржался! Там бы тэбе паказалы, что такое мужской спор!

Чекрыжил его Шалтай, чекрыжил, да вдруг как дёрнется, как закричит:
— Эй, пусти, ты чего?!

А Брандштык пуще прежнего хохочет:
— Это нэ ты мэня чекрыжышь, а я тэбя! Давай канчай, малчык, ты мэня распалыл только!

Дёрнулся Шалтай ещё пару раз и застыл. Брандштык его стряхнул как котёнка, вытерся пальцами и толкнул Шалтая к фортепиано. Обернулся к ближней нянечке:
— Дай палатэнцэ, хорошая.
Та ему полотенце протянула, он в жгут его скатал да меж зубов Шалтаю пропустил, а концы в кулак зажал как уздечку.
— Прыкусы крэпчэ. Па сухому тэбя клячить буду.

Ка-ак воткнул — Шалтай аж замычал. Но тут уж мычи, не мычи. Крепок оказался осетинский штык, с двойной закалкой…

Измочаленный Шалтай отжатой тряпкой сполз на пол. Хлюпнул там, да и накрылся обмороком. Нянечки его на руки споро подхватили, да в малую комнату и снесли, прохлаждаться. А Брандштык Дюдюевич штычару своего водочкой ополоснул, тряпицей протёр, да в штаны и спрятал. Ухмыляется довольно, рожа ненашенская.

Тут мамушка встрепенулась как ото сна, и нянькам:
— Убирайте скатёрку, сердешные, — а сама на дочку косится, как та, сдюжит ли, продержится?

Подбежали нянечки да скатёрку с четырёх углов внутрь и завернули. Отволокли на кухню — потом с остатками разберутся. Вынесли из спальни перинку да на столе и расстелили.

Гости стулья свои к стенкам отодвинули, и смотреть приготовились. А Капитон Арнольдыч со своего стула поднялся, хрустнул косточками и стал раздеваться неторопливо. Вещички на стул аккуратно повесил и одним махом на перину то и вскочил. Офелию Мироновну нянечки раздели донага, только поясок с чулочками оставили, для пущего блеску. А стройна-то как девица, белотела — аж сияет вся. Грудочки небольшие — торчком, задок оттопырен, животик бархатный. Мохнаточка сердечком выстрижена и в розовый колор выкрашена. Короче, самая пора женихать.

Капитон Арнольдыч руку ей сверху подал, да и втащил на перину. Опустился перед ней на колени, взглянул в глаза и давай её обхаживать. Аж носом в манилку зарылся. Минуты не прошло, как стала невеста стонать. Оторвался тогда Капитоша от занятия своего, удода слюной смочил, Офелию на перину спиной уложил, ввёл аккуратно и давай размеренно так её продавливать. Давил, давил, давил, давил… Как вдруг как вскрикнет невеста, как забьётся! А Капитон за ней по-медвежьи как зарычит! Спустил ей в муфту живцов.

Замерли они. Потом перевалился жених на спину и выдохнул устало. Видать, дают о себе годы знать. Ноги на пол спустил и побрёл к стулу одеваться. А нянечки Офелию полотенцами подтёрли, она на локотках приподнялась, и на Кополя Лопотьевича с улыбкой смотрит.

Тот покраснел и давай одежду с себя срывать. От спешки в помочах запутался, и на пол — шлёп! Вскочил — и к столу! На перину запрыгнул и ну Офелию слюнявить! Устрицу невестину вдоль и поперёк изъелозил. Та уж и стонет, и наверх его за уши подтягивает — а он ни в какую. Накинулся на бархатку ейную, того гляди — съест и не подавится!

Ну, он бартолинию напился вдоволь, и всё ж решил невесту уважить. Только тыкнулся сикульком своим, а уж сразу и обмяк. Гости пырснули — тоже кавалер выискался! А Офелия глазам своим не верит, двумя пальчиками култышку его приподняла брезгливо:
— И как это называется?!

Кополь от стыда покраснел, со стола соскочил, одежду хвать и вон из комнаты выбежал. Тут няня и стала Юношу Серёжу к столу подталкивать: не робей, мол, иди. Даже на перину подсадила. Офелия видит, мал ещё жених, ну и взяла дело в свои руки. Точней и не в руки даже. А Серёжа волнуется видать, никак возмущиниться не может. Невеста уж старается — и с этого бока шлямбур лизнет, и там куснёт и вберёт по самые ядрышки — а он всё никак. Тут няня и говорит:
— Стесняется он, дай-ка мне на минутку, так ему привычней будет.

Офелия отстранилась удивлённо, а няня Юношу на руки подхватила, шпротень его заглотила, и давай по комнате ходить. Головой кивает, песенку под нос мычит, воспитанника ублажает. Глядь, а у него через минутку таки возрос. Да и размер не шутейный возымел — даром, что Юноша. Она его обратно на перину поставила, в глазик багровый напоследок чмокнула и на Офелию кивнула. Тут уж Юноша Серёжа робеть перестал, принялся за дело со всем усердием. Начал скромно, тихо, а потом как разошёлся, давай Офелию на шампуре своём вертеть по-всякому. Гости смотрят, причмокивают. А кое-кого аж завидки берут. Только стрельнуть Юноша всё не может — взволнован, видать. А невеста во вкус вошла, отпускать такого Жениха и не хочет вовсе. Прижимает бёдрами, кричит мартовской кошкой. А Серёжа пыхтит, клокочет, пыжится! Тут Офелия Мироновна как возопит… А Серёжа, чуть не плача, коряжит её дальше почём зря. Пришлось нянечке в дело вступить — оторвала питомца от невесты, снова на руки подхватила, бамбуя юношеского промеж дёсен заправила. Зачмокала, забулькала, скулами повела, кадыком дёрнула… И понесла Серёженьку вон из комнаты:
— Уснул, сердешный…

Эвелина Лексеевна чепчик поправила. Удивляется про себя, как это Юноша Серёжа, малец-то, да прострелить в дочку по-людски не смог. Ну, да ладно. Чья там следующая очередь? А следующему и приглашения не надо — сам на стол лезет. Никанор, мать его через берданку, Терентьевич.

И достаёт этот, так называемый жених, свой огромаднейший баральник. Все аж рты пораскрывали — это ж даже как-то неуместно, с таким веретеном да на Свадьбу. А Никанор Терентьич, не колеблясь ни секунды, поворачивает милую невесту афедроном к себе и в него же свой шампур и запендрючивает. Офелия рыбой как вскинется, как заорёт благим матом.

Тут и мамушка вступилась:
— Куда суёшь-то, охальник?
А Никанор Терентьич ей и отвечает:
— Глину месить не приучен.
И давай невесту сигарить. Ничего не сделаешь — Право жениховское незыблемо.

Стол ходуном ходит, стены чуть не трясутся, сервант дребезжит, а Никанор невесту всё охобачивает У неё, бедной, уже и кричать мочи нет — хрипит чуть слышно. А Терентьич, татарин незваный, непуганый, шарашит милую невесту на полную катушку.

Харитон Парфёныч уже и сигару прямо в комнате закурил, нервничает, переживает, что в заветную пятёрку не попал. Мамушка комкает платочек в потном кулачке. Чинуши глаза повыкатывали, дышат тяжко, своей очереди ждут, не дождутся. Один Кобольд Петрович не стесняется — одной рукой в стул вцепился, а второй под сюртук забрался — шишку всухую накручивает. Тут Никанор Терентьич, как запыхтит:
— Хлоп, хлоп… — груди Офелии сжал и животом её в перину как вдавит.
Навалился и лежит бревном. Эвелина Лексеевна кинулась его с дочки спихивать, нянечки давай за ноги тащить — еле-еле в сторону оттянули. Глянули и чуть хором в обморок не попадали — всё гузно у дочки разворочено. Дальше не выдержит, точно. Что делать?! Тут мамушка нашлась:
— Сладкий стол!

Накрывали в малой зале. Гости взволнованно прихлёбывали из фамильных блюдечек кофий, делились впечатлениями:
— Славная свадьба — бухтел в усы Капитон Арнольдыч. Он уже чувствовал себя
победителем. Нет, ну право слово, не выберет же воспитанная девушка мальчонку али скорострела. Да и магистратских — трое. Ну кому они, прости господи, нужны. Вот только с этим горцем-дикарём не ясно, не ясно.
— Дремучий обычай, господа — возмущался студиозус Мринский. Однако,
возмущение его было напускным. Грызла обида. Он — федеральный дипломант, гуманитарий со стажем, обер-бургомистр Вольного Студенческого Города Гезьмы, а тут — по нулям.

Двое друзей Мирона Астартовича молча хлебали кофий, да на нянечек взглядами постреливали, сорванцы этакие. Кополь Лопотьевич стыдливо забился в угол, дрожащими руками запихивал в себя эклеры. Брандштык Дюдюевич на подоконнике широком уселся. К разговорам прислушивается, глазами злыми гостей обводит. А Харитон Парфёныч строгим гробовщиком над чинушами навис — место в пятёрке продать убеждает. Те, понятно, ни в какую. А вот осетин разговор их услыхал, сорвался с места:
— Паслюшай, дарагой, хочэш — я продам? Я её отца уважал, нэ хачу дочь друга калэчить. У нэё и так уключына порвана. Я лучшэ франту тому эщё на клык навалю… Ну, будэш пакупать?
Харитон Парфёныч от счастья оторопел:
— Куплю, конечно, об чём речь! Сколько просишь?
— Нэмного. Двэсти тысяч.
— Верно про вас, нехристей, люди говорят, что за грош удавитесь! Давай хоть за сто пятьдесят!
— Двысти и нэ капэйкой дэшэвле!
— Ну хоть сто восемьдесят возьми!
— Двэсти.
— Ладно уж… По локтям!
Договорились они, локти друг другу пожали, да и отчалил осетин восвояси, не забыв про Шалтая, ясное дело. Мамушка удивилась, но, в целом, такому повороту дела только рада была — боялась она осетина. А гости обратно в зал направились.

Нянечки невесту заново прихорошили, задок смальцем подлечили, напудрили, припомадили. Лежит милая Офелия на перине, ждёт. А очередь-то чинушья. Те разделись в сторонке, да на стол подались. Залезли одновременно, чтоб не опрокинуть, и к невесте…

Таких фортелей сама Эвелина Лексеевна отродясь не видала. На вид чинуши-то хиленькие, а так — прыткие хоть куда. Вертят невесту и так, и эдак. Один снизу, другой сверху, третьему Офелия сама на дудке играет. И меняются так быстро, что от корешков ихних аж в глазах рябит. Один спермии спустит, другому место уступит, второй подустанет, третий тут как тут. А выдохнется третий, так и первый уже в строю. И таким макаром пилят они невесту в три смычка без канифоли.

Юноша Серёжа смотрит заворожено, палец няне слюнявит. Студиозус Мринский взирает тоскливо. Харитон Парфёныч в наряде Адама гостиную нервно меряет — всё своей очереди выкупленной не дождётся. Друзей Мирона Астартовича и вовсе в гостиной нет — видать, по каморкам нянюшек голубят. Кополь Лопотьевич в платочек мелко хнычет. А Кобольд Петрович смотрел-смотрел, и не выдержал таки — плюнул в сердцах, да и подался вон из комнаты. Вот только выйти не успел.

Заржавленные вилы, вдребезги расколотив окно, нептуновым трезубцем шахтовладельцу в поясницу вошли. Швырнуло Кобольда о дверь, замотал он руками, по-рыбьи ртом захлопал, да и окочурился. Выламывая раму, в окно сунулся топор.
— Уссск — прошипело со двора.

Гости ошарашено смотрели, как через темнеющий провал окна в гостиную впрыгнул пьяный мужик. Мамушка вытянула руки и засеменила ему навстречу:
— Гавриня, погоди, чтой-то ты Гавриня?
— Вафло!!! — взвыл крошила и топором от Эвелины Лексеевны отмахнулся.

Взмокревшие чинуши замерли над Офелией. Няня спиной вжала воспитанника в угол — вслед за крошилой в окно лезли пьяные хари: тягловые, покосники, чумари. Мамушкино тело мокрым тюком оплывало у стены.

Студиозус Мринский к дверям внезапно рванул, перепрыгнул через неуклюже раскинувшегося Кобольда Петровича и исчез в коридоре. Гавриня даже головы не повернул.
Ур-рою! — ухватил ближнего чинушу за ногу, на пол стягивает.

Тот ногу обратно дёргает, но из ступора всё не выйдет никак. Рубанул его Гавриня поперёк бедра, хлестнула через гостиную кровушка, заверещала дико невеста и все будто ожили: одноногий чинуша криком захлебнулся, второй попятился, да и сверзился со стола, третий… А третий дёрг-дёрг, ан не выходит. Поймала невеста клинышек чиновничий.

Харитон Парфёныч, про трость свою с лезвием забывши, вдруг к фортепиано бросился — давай Венский вальс наяривать.

Там его какой-то покосник цепом по маковке и угостил — мозги на клавиши так и брызнули. Кополя Лопотьевича на колья подняли и на сервант закинули — только струйки кровяные по зеркалам потекли. Сунулись к няне, а она вилы боком приняла, и двух чумарей таки подмяла. Ну там уж ясное дело — готов из дворовых холодец. А Юноше Серёже малого хватило — шильца в мягкий животик. Вот с чинушей вторым помучились — пока струной фортепьянной ля-бемолевой душили, так он весь паркет, сволочуга, дерьмишком своим изгваздать ухитрился.

Потом студиозуса Мринского из кладовки выволокли — Гавриня ему самолично башку начитанную оттяпал. Тот перед смертью только опозориться и успел. А Офелия бедная лежит, рядом чинуша — не жив, не мёртв. Обернулся крошила к невесте и говорит:
— Всковырну мясное. Потерпишь, родная?
— Потерплю, милый — шепчет в ответ.

Гавриня ножик достал, да и отсёк чинушинские причиндалы. Покопался в недрах, кинул в окно; там заурчали, зачавкали. Старший чумарь, мудень двухметровый, чинушу за ноги размахнул — да об стену и всмятку. Взял Гавриня невесту на руки, да и понёс вон из усадьбы. И любуются они друг другом, будто голубки. Одно слово — Жених и Невеста. Дворовые за вожаком потянулись, один тягловой Мурыжка задержался чуток — стащил мёртвого барина с серванта, да в едальник ему помочился едко.

Впервые было опубликовано на сайте 03.06.2004

27.08.2010 21:54:38

Всего голосов:  3   
фтопку  0   
культуризм  1   
средне-терпимо  0   
зачёт  0   
в избранное 2   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  31

  • Элитный кот-сурок
Этапесдес.
03.06.2004 09:27:52
  • Кистепёрая рыба
Очень по новому. Ни на что не похоже.
03.06.2004 09:29:13
  • Зовите Душечкой
Распечатала. Мнение позже.
03.06.2004 09:29:41
  • Федя Белкин
Если честно, то стиль понравился больше содержания. Но всё равно здорово.
03.06.2004 09:44:06
  • Хуня Гольдштейн
Как же меня заебали местечковые графоманы с вечной своей фиксациией на педерастии.
03.06.2004 09:48:03
  • Федя Белкин
Смотрите только кого черти принесли. Заслуженнный критик Еврейской Федерации. Не было пол-года, а появился и сразу в крик. ревнитель посконной литературы, хыхыхы.

Как там на голанских высотах? Держитесь?
03.06.2004 09:51:46
  • Хуня Гольдштейн
Отъебись, Белкин. Я сегодня не в настроении.
03.06.2004 09:53:00
  • Федя Белкин
Что, ветер холодит былую рану? А ты спрячь свой обрез в бруки, а то простудишь.
03.06.2004 09:53:59
  • Хуня Гольдштейн
Белкин, ты настоящий комик. Тебе бы на эстраду.
03.06.2004 09:54:36
  • Эвелина Лексеевна
А ну, пошли, пошли прочь из каментов, сквернословы! Чтоб вам пусто было! Ужо я вас!
03.06.2004 09:56:00
  • Семья Кошкаровых из Минусинска
Какой драматизм, какой слог! Настоящее искусство.
Плакали всей семьёй над судьбой несчастной Офелии.
03.06.2004 10:00:57
  • 12z
Хуня сегодня ронимый какой-то, предлагаю продолжать глумление.
03.06.2004 10:06:06
  • Юлия Савичева | www
Прямо на душе потеплело. И петь захотелось. И хуй с ним, что автор продал свою душу Сорокину, хуй с ним с автором, и даже хуй с ним с расказом — погода-то какая братцы! Ебись конём этот интернет, айда на улицу!
03.06.2004 10:06:11
  • Хуня Гольдштейн, зевая
шутка за шуткой на культпросвет точка ру.
03.06.2004 10:08:23
  • 158advocate
Посмеялся с утра.
03.06.2004 10:10:04
  • [FiRe] | www
думал мало, а тут дохуя.
распечатал, пошол задумчиво курить и читать.
03.06.2004 11:39:22
  • Штуцер
Охуеть!
Ссал и плакал. Плакал и ссал.
03.06.2004 13:15:01
  • Кондрат Тычёблин
Роман Роман, только вкратце.
03.06.2004 18:40:45
  • ВЛАДИМИР ВЛУПЕРДЯЕВ
БЛяяяяяяя, эт-та песдетц!
Ахуеть просто, как хорошо!
Респектише афтору!
03.06.2004 20:24:16
  • Мальчик в инвалидной коляске
Долбоеб этот Гавриня. А невеста — сосихуйка пробитая.
Автору благодарность.
05.06.2004 11:26:18
  • Урюк
Йоптаю… аж дух захватило
сильна
07.06.2004 18:06:12
  • ГИДРА
ха-ха… отличное чтиво, ёпт!
08.06.2004 11:42:01
  • Павлик Энэми
(читая как Агату Кристи с конца)
Ай да маладец! Ай да юный сорокинец!

и это забираю в дорогу читать
хороший ресурс, буду вникать по мере пролаза к компу.
08.06.2004 15:02:02
  • gplus
В последнее время мне очень хочется, чтобы девушка отрезала мне член. Не то, чтобы я именно этого и добивался… Просто мне нравится подчиняться и унижаться. И если девушка захочет отрезать мне член, я соглашусь. Осталось найти такую девушку Еще интересует, как это с медицинской и техничекой точки зрения лучше и безопаснее сделать.
Если кто-то из девушек захочет принять в этом мероприятии участие — буду очень рад. Согласен на все — съемка на видео, приходите с друзьями, подругами. Я живу в Харькове. Если что — просто пишите мне.
08.06.2004 19:38:40
  • Tank rider
LOOOOOOOOOOOOOOOOOL!!!

Просто потрясающе.
23.07.2004 13:44:33
  • Ёж
хе-хе-хе
24.07.2004 14:59:26
  • тофсла и вифсла
Мишанька, кончай театр!
08.09.2004 22:43:16
  • Михаил Степанский
Самое интересное, что я не выкладывал здесь Свадьбы.
Кто мне сделал этот подарок, сознайтесь?

Комментарии очень порадовали, душевно.
30.12.2004 17:02:58
  • Владислав Замогильный | www
Миша, ты в этом рассказе гений, хуле тут ещё скажешь, классика жанра.
16.10.2005 01:04:41
  • Иваныч
Рассказ охуительный. Если бы он местами не напоминал кое-кого — его бы издали 100%.
13.02.2006 23:32:53
  • Яков Белогородцев | e-mail  | статус: поэт
Поспорит сказка с \"солдатскими\" Саши Черного. Самая высокая оценка за стиль!
28.08.2010 22:12:15
 
Смотреть также:
 
olo
 
 
  В начало страницы