Имиш Раздел: Kult прозы Версия для печати

Писатель

«Так хочется попробовать этот апельсин… мандарин? Лимон? Не набрасываться. Медленно, только приблизиться, вдохнуть, слегка коснуться…Упаси Бог его брызгаться или, чего хуже, нафантазировать себе невесть что. Вдруг этот апельсин не те книжки читал? Всё испортит. Я представляю, как он с любопытством, с удовольствием внимает моим поползновениям. Он не хочет, чтобы его ели, во всяком случае пока. Он, апельсин, эксгибиционист, он живёт на острие взгляда, он дрожит на кончиках пальцев, он боится резких движений. Ещё бы, он изваял себя в пространстве и так дорожит законченностью своих линий. Но вот что…апельсин, о котором я говорю, может быть и мандарином, и лимоном и, что хуже всего, он может оказаться молодой картошкой. Это, кстати, очень может быть. Я, например, не замечал, в его поведении и намёка на эстетство, на ощущение авантюрности и избранности своей формы, на сладострастие, наконец, изысканное, присущее всем цитрусовым. Напротив, кокетства, непосредственности и веселья – этого в избытке. Истинно картофельная незамысловатость. Да, но мне, то что…картошки налопаться, эка невидаль. Мне бы апельсин…Мысль правильная под потолком: на картошке можно жить долго, всю жизнь, а апельсин – лакомство. А кто спорит? Я бы только нарушил его покой, только подышал бы его цитрусовой аурой, подчеркнул бы его изгибы, ощутил его вес и вдохновенно, самозабвенно догадался бы, каков он на вкус. Поцеловал бы? Да, не удержусь… нежно, испуганно – поцелуй-фантом, поцелуй-мечта. Ну ещё, может быть, я бы его почистил. Но не знаю…»

Он поднял глаза от этого обрывка. Клочок бумаги, случайно попавшийся ему среди множества подобных в тетради. Он смотрел на смуглое лицо своей жены, на её редкие, слабые волосы, на корявые стопы, подобранные в кресло. Он дал ей такие же листы недавно начатой вещи. Её нужно было скоро заканчивать и нести издателю. Жена держала их веером, читала серьёзно, словно это был договор, и щурилась, изредка поглядывая на телевизор. Разглядывал он её мгновение и, как ни в чём не бывало, «затусовывал» эту «апельсиновую корку» назад, в ворох записей.

Комната, в которой они сидели, являла собой ту трогательную, уютную аппликацию, какую и представляешь себе, наблюдая с улицы освещённое окно. Электрическая желтофиолька сверху вниз, матиссовcкие пятна блюдец и пирожных на журнальном столике и тараторящий, играющий и извиняющийся за тавтологию телевизор – семейный очаг. Жена комочком примостилась в кресле. Из-под выцветшего халата, как из-под копны полыни, виднелись её бронзовые ноги. Она читала долго, потому что беспрестанно отвлекалась на экран и, поймав взгляд писателя, обиженно загудела в знак того, что уже скоро.
Он отвернулся. Как продукты распада Бог весть когда принятой пищи, какие-то давнишние, застоявшиеся газы вдруг высвободились и поднимались слабым, кислым привкусом целой смеси чувств…
Он встрепенулся и что-то стал мелко поделывать: отложил пухлую тетрадь, хлебнул кофе, пощелкал пультом, закурил…Разочарование? Досада? Стыд? Сквозь толщу мёртвых событий показалась белокурая маленькая девочка, его однокурсница. Именно её он нелепо тогда представил апельсином, о чём и свидетельствовал этот письменный памятник студенческому периоду.

- Ну-у, а что же дальше? – жена зашелестела листками в воздухе как погремушкой. – Это будет рассказ или повесть?

Ответом было пожимание плеч. Дебелый и гладкий, с распущенными золотыми волосами, в одних скрывающихся под розовым животом плавках, он, как постаревший эльф, пытался что-то плести из летающей паутины. «Сия увертюра есть лишь плод безделья с весьма легкомысленной и неясной перспективой», - съёрничал он про себя. Он действительно не знал, что это.
- Ты скажи, не слишком ли там всё просто? Вот это, вот о смысле, может… - Он потянулся, чтобы показать, но она вдруг резко выпрямилась. – Ой, Пусон, у меня же там яйца, - комически сделала круглые глаза и убежала на кухню.


В комнате опустело. Раздавленное кресло, брошенные на столе обесценившиеся страницы. Со всего слетала какая-то вуаль суеты и лёгкости, и обескураженные вещи стали попадаться на глаза. Открытое пианино держало на своих пожелтевших зубах ладную серебряную трубу, всю в бликах.
Писатель представил, что серебряный корнет и чёрное фоно, сливаясь в цвете, давали маренго.
Чуть выше белели ноты...Манишка.
А ещё выше, на чёрно-белом облаке, в кипящем аквариуме кружились в ожидании манны молиенезии. Манящие, искромётные образы: костюм, диксилэнд, чёрная Молли…От этого стало немного веселей, но в воображении не преминули всплыть более распространённые коричневые инструменты. Очарование спало.
Застыв на серебре вентилей и крон, он словно прислушивался к чему-то за спиной. Подумал было перечитать написанное…Или на фортеплясе…Пока не поздно. Но вместо этого он завалился на диван и уставился в телевизор.

«Но, почему, почему, почему?» - неожиданно, проткнув действительность, влетело то ли из экрана, то ли ещё откуда, загудело в голове нетерпеливо, капризно, без видимого, казалось, источника. Но, как после оглашающего округу раската возникает в памяти незадолго мелькнувший самолёт, вспомнилась та белокурая девочка…вернее, её прозрачное детское бедро в просвете бумажного халатика, белая коленка, проминающая кушетку. Почему он был тогда так хаотичен, разбросан? Что мешало ему схватить двумя руками, заключить и запечатлеть все изгибы и шероховатости, чтобы навсегда изменить сами папиллярные линии в форму этого млечного соблазна. Такое вечно флюоресцирующее тавро на ладонях ловеласа.
Он стал разбрасывать воспоминания, как старые тряпки. Он искал что-то, отвечающее тем законспектированным на лекциях фантазиям, но то и дело натыкался на слепые картинки, банальные образцы серости и робости.

Девичья комнатка где-то в Деденеве по соседству с другой, загадочной, наполненной тенями родителей. Он приезжал туда на своих жигулях часто, вечерами, неизменно умиляясь чистоте быта, стеклянной своей лилипутке и ещё неприхотливости этих людей, живущих за сто километров от своих интересов. Что он там делал? Сидел, полулежал, прохаживался, подстраиваясь под её подростковые настроения. Иногда, улучив момент, укладывал её на кушетку и целовал.

Только вспомнив это, у него словно всё заболело. Какой стыд! Даже рассмеялся.

Целуя её в губы то так то сяк, представлял, что пытается завести машину. Он всё больше стеснялся, ему становилось скучно, вся его гибкость и ловкость улетучивались, он поддавался её отстранённости, и единственное, чего страстно ему хотелось, так это забыть о её присутствии. Но он не мог. Не мог. Кривое её недоумение, любопытство, немое «что дальше?»…

Закрыл лицо руками. Ему отчётливо явилась одна голова, с разбросанными по подушке волосами, как белобрысая Горгона, превращающая его в камень. Он как дятел, обречённый на приторные личинки её губ, долбит и долбит в одну и ту же точку.

Ой-ёй-ёй. Он громко расхохотался.

- Тебе сразу нести? – прервал его озорной голос из кухни.
Телевизор шлёпнулся в костёр поцелуев. Задымило. Бумажный халатик чернел и расползался.
На лице писателя ещё стояла гримаса недавнего смеха, как всё быстро рассеялось.
- Тебе сразу нести?
- А ты будешь? – он забросил голову, и почувствовал себя неимоверно жирным и рыхлым. Исписанные листы пробкой вынырнули на полировку, и вот уже вновь зажужжал рой противоречивых авторских притязаний.
- Мышонок, давай же.
- Что?
- Иди, говорю, хвалить меня скорее.
Отставший от своей дымной стаи ромбик ржавых колечек бессовестно мелькнул напоследок перед глазами. «Видел ли я его?» - подумал он, когда жена входила в комнату. Китайским шажками она несла блюдце с катающимися вокруг деревянной солонки вареными яйцами. Она была похожа на средневековые портреты тех бесчисленных «молодых людей» непременно периодов крестьянских войн. Много характера и никаких ромбиков.
- Никаких ромбиков, - бурчал он про себя, освобождая место на столе. – Почему же ты не хочешь мне ничего сказать, паршивочка моя маленькая? Как тебе? Ну, эта тема, стиль? – иронично и ласково начал он, тут же ухмыляясь тому, что говорить собственно нечего. – Где-то я читал о Гончарове…дескать, он не в силах был написать и абзаца без чужого одобрения. Так и я…
- Но это же начало…

Внезапно наступила неловкая тишина, пара минут под телевизор, современная тишина, - условная, как четвёртое измерение. Распахнутая форточка на фоне пасмурного туманного окна казалась картиной. Гениально простые тона. Исчерченное сетью ветвей индиго ночного неба. И так метафорично невидимая рука автора шевельнула в комнате воздух.

- Но во всяком случае интересно? – не унимался писатель, представляя ягодицы той беленькой однокурсницы с биркой вопроса: «видел ли он их?» Ещё одна попа, и ещё, и ещё…вычерчивались с усилием и тем же знаком, и проплывало экспрессом давнее студенческое пари в тени свившихся крон гордости и раздражения.
Когда он учился, они с приятелем учинили соревнование, кто больше трахнет девчонок в группе, которое он по истечении срока и выиграл со счётом шесть-пять. Он улыбнулся этому обстоятельству, но никакого удовлетворения не почувствовал. Вот жёлтый, из неокрашенного дерева коттедж, где они страшно напивались на выпускной, и вот его шестой победный «апельсин». По интуитивному, негласному с ней соглашению, да и по всем мыльным законам, это должно было свершиться тогда. Общая эйфория, плескающаяся в вине и водке, располагала чуть ли не к всеобщему соитию. Все обнимались, боролись, кривлялись на глазах повидавших сторожей этого угодья. Но с той белобрысенькой снова всё было не гладко и невесело. Они переглядывались с напряжением и опаской. Он почему-то оробел.

Чёрт. Опять стало стыдно, и, чтобы избавиться от этого, он резко выкинул первое попавшееся: « На днях надо сдавать. Так хоть ничего?»

Но неотвратимо, на краю сознания память раскадровывала: он, раскинувшийся в пьяной кляксе, она над ним и её пугливые, умоляющие прикосновения. Она его разбудила, и он лишил её девственности, порывисто и грубо.

«Вот так», - упрямо сказал он себе и принялся разбивать яйцо. Белковый шарик выколупливался из белого белым, опрокидывался в соль, и был гильотинирован во рту писателя. Его обезглавленное тело стало летать, зажатое в жестикулирующей руке.
- Понимаешь, я сам сдуру назвал сроки, теперь как-то неудобно. К сборнику, конечно, был бы хорош рассказ но…не знаю…мне кажется, если их устроит… - и он рассказал, что, разворачивая сюжетную линию, обречён на нечто длинное, может, на повесть, а оставив так, получит не рассказ даже, а скорее, эссе – бессобытийную, разбодяженную галиматью.

Но воспоминания не оставляли его. Параллельно настоящему, лоскутному своему цветастому жилищу, жене, с напускной серьёзностью слушающей разом и его, и телевизор, и даже своим водянистым произведениям, - он несся по ночным дорогам прошлого, везя лишённый невинности «апельсин» домой. У него – у неё – открылось такое кровотечение, что, боясь испортить чехлы, она сидела на корточках между сиденьем и панелью.
Она смотрела на него большими, красными от слёз глазами, старалась держаться и глупо ухмылялась. Соломенные волосы её слиплись и кое-где по-мальчишески торчали.

Он подумал: а может, так и должно было быть? Может, она не чувствовала никакого разочарования, может быть, воспитание и рассказы старших подруг подготовили её ко всему безобразию первого раза и к неуклюжести парней? Может, для неё это и будет романтикой её юности: скукотища в Деденеве, боль и позор выпускного и гонка по извилистой дороге сквозь какие-то колхозные дали с бесформенными глыбами брошенной техники? Ах, если бы это было так. Он поймал себя на том, что теперь, по прошествии стольких лет со времени написания того эротического конспекта, он хотел бы, чтобы та девочка оказалась «молодой картошкой», незамысловатой и весёлой.
А ещё – что именно того же он желает своему читателю.

Он отодвинул блюдце со скорлупой и закурил. Пробивающийся в форточку ветер принялся закатывать ватные облачка в торшер. Там по окружности висели игрушки животных, соответствующие японскому календарю, а заодно годам семейной жизни, и дым, разбиваясь о быков, лошадей, драконов, преображенный, выходил сквозь верх абажура. Люди в телевизоре что-то делали, о чём-то спорили, как будто не подозревая, что везде, где есть диван, кресло, журнальный столик, миллионы обывателей набивают себе рот и смотрят на них бессмысленными глазами. Вот и его жена, откровенно забыв о нём, глазеет на экран.
- Ну-у, горшочек мой глиняный, - писатель рассмеялся своему сравнению и хлопнул себя по коленкам. – Давай спать? – встал, потянулся, выставляя вперёд волосатый пупок, и чмокнул её в макушку. – Постелишь, горшочек?

В ванной он с минуту опустошённо смотрел в зеркало, затем чистил зубы и ронял шлёпки пасты на пол. Ему было лень идти за тряпкой, и он затирал их носком.

13.05.2009 13:38:54

Всего голосов:  6   
фтопку  1   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  4   
в избранное 1   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  7

  • Немец | e-mail  | www  | статус: автор
очень смахивает на хуйню (С)
сначала, читая, про апельсин-мандарин-лимон, совсем было испугался, что весь текст такой такой, то есть - добротный графоманский высер, но оказалось, что это кусок высера автора, который в тексте.
кароче расказ ни а чем.
13.05.2009 13:42:42
  • Маниш | статус: прозаик
ха-ха-ха.

кажется я знаю эту картошку.
нет,писатель,она гибридд.
13.05.2009 15:23:50
  • Имиш | статус: автор
Немец, отвыкли от хремтамотийных тем, всё изощряемся гы гы..Писатель и реальность - вечная тема. у Цвейга я знаю, да дахуя думаю кто ещё касался..В даном случае скромная попытка порассуждать над этим..И жена писательская дурнушка недалёкая и реальные события не соответствуют \"добротному высеру\", и стыд за небережение к жизни, конформизм и прочее..Раскааз Не \"ни о чём\".Мысль есть, она может кому то показаться банальной, но это другая история..
Маниш привет!
13.05.2009 15:40:52
  • Tsura tse tse | статус: автор
А чего? Мне очень понравилось. Легко и изячно. Дурацкие мысли и ассоциативную работу мозга с прилогами помыслов еще никому так убедительно не удавалось изобразить. Даже у Пруста это получалось слишком грубо и навязчиво до надоедливости. Кстати, "разбодяженности эссе" афтару как раз и удалось избежать именно благодаря тому, что =воздушность= праздношатания ненаписанной и даже толком не додуманной мысли именно так и выглядит - афтар не соврал, молодец. Сначала даже где-то местами Джойса напоминало, и это понравилось. Вообщем, зачет.
13.05.2009 16:01:28
  • Маниш | статус: прозаик
плохой день.тринадцатое.
семена картошки в процессе селекции переходили с поля в институт и обратно к агроному. измученный экспериментами ученых клубень, не выдержав подобным мытарств решил поменять карму. и попробовал превратиться в апельсин. с апельсином все ясно, ибо он сок и вкус. а картошка...всего лишь усилитель вкуса(для гурманов), а для едоков -основное блюдо.
13.05.2009 16:13:58
  • Потёмкин | e-mail  | www  | статус: поэт
"Насыщеная псевдоэстетством бредятина. Кропотливость в бессмысленных деталях, старательность в третьестепенных нюансах, отвлекающих от центровой канвы." Таким был бы коментарий. Да ещё и с пролонгацией. Но! Перечитав сие эх-раз-ещё-раз, понял: ЛАЖА. Немец! Ю а райт. ИксИгрекНя. Рыли. Звиняй, что по-якобыаглицки.
14.05.2009 03:04:21
  • И.Гилие | статус: автор
Откровенно дочитал с трудом - всёж уважаю творчество автора - не зацепило просто... длинно, скучнно...
03.06.2009 06:55:37
 
Смотреть также:
 
Имиш
 
 
  В начало страницы