Имиш Раздел: Kult прозы Версия для печати

У стен монастыря...

Они вышли из метро.
Встали у парапета, перед тем как разойтись по домам.

- Меня сейчас занимает цвет. Я решил начать с классического поиска. Вот как Да Винчи - Матвей достал из кармана цветное стеклышко, представил его к глазу и усмехнулся
- Жёлтым ухудшается синий, черный, более всего белый. А улучшается: зелёный, жёлтый и так далее - важно процитировал он - Или то, что мы называем лессировкой: пурпур поверх лазури получается фиолетовый. Лазурь поверх жёлтого: зеленый. Светлота поверх темноты: синий...- на последней фразе он поднял палец вверх.
Ольга рассмеялась - Ты шутишь Матвей? Это же детский сад?!
- Детский сад для гениев. Там они постигали окружающий мир не по учебникам. Я уверен что, рисуя сегодня этого хрыча в мантии, ты, выписывая драпировку, даже не поднимала головы. Ты же всё знаешь: свет холодный, основной тон такой то, рефлекс такой то, три смешанных цвета. А вот ты не знаешь, что Делакруа формулируя для себя эти закономерности, везде видел в рефлексе зелёный. Почему? Потому что он до всего доходил собственной головой. Сам. От того и видел что то своё...
- Чудак ты Матвеюшка! Как ребёнок. Ратуешь за непосредственный опыт, а сам стеклышко взял как Да Винчи советовал - Ольга снова рассмеялась - Изобретаешь велосипед! Сам же и говоришь про Делакруа. А ещё Микеланджело. Он не знал законов рисунка. А Рубенс: законов цвета. Матисс писал об инстинктах, о передаче цветом ощущения против всяких теорий. А Ван Гог? 0н говорил о созвучиях, о подлинном счастье в цвете... Я, вот знаешь Матвей, учусь, не так конечно вгрызаюсь как ты, но всё- таки, и у меня иногда странное чувство... –
Ольга задумалась - Вот смотри, мы учим, стараемся делать всё правильно, а кем восхищаемся? Тем, кто этим пренебрёг! .
Матвей с жаром хотел что-то возразить, но она перебила его - Хватит, хватит Матвей. Я пошла. До завтра...

Матвей высокий, кучерявый юноша, как обычно оставался неподвижным несколько секунд. Все привыкли к этой страной манере: после каждого действия он несколько мгновений моргал, а затем резко переходил к следующему. При этом его большое лицо: брови домиком, подслеповатые глазки молчаливо извинялось и слегка подергивалось. Как будто тараторило: «что- то не так, или так, как будто это так, хотя может быть, может быть, это ничего, ничего, я пошёл...»
Матвей повернулся и рассыпался в огнях шоссе...

Ольга скользнула в противоположный поток света и так же вся обсыпалась и поехала жёлтыми стрелами. Под мостом её энергичная фигурка, оставив после себя красочное пятно одежды, побежала на стену. Забежала вверх увеличилась, покрасовалась очертаниями шеи и плеч и стремительно понеслась назад. Затем снова и снова, под грохот машин пока Ольга торжественно не вышла из- под моста.
Всё что она не делала, можно было назвать торжественным. Или праздничным. Спортивная фигура, как правило, в бриджах, в обтягивающей блузке, прямая осанка с дерзкой значительностью переходящая в длинную шею и в пучок золотых волос. С этого лёгкого пьедестала, с задорной взыскательностью смотрело на всё птичье лицо. Ольга напоминала непуганую райскую птичку: полуулыбка, вздернутый носик, насмешливые глазки и брови готовые в любую минуту вспорхнуть и заставить собеседника усомниться даже в собственном существовании.

Во мраке дворов, грязно желтыми маячками подъездов, показалась её хрущёвка. Ольга глазами вбежала по световому столбу окон лестничной площадки и увидела на своём этаже тени людей сидящих на подоконнике. Выражение её изменилось. Сквозь весёлую уверенность проступило детское любопытство и растерянность. Она вошла в подъезд и услышала смех и разговоры гулким эхом бьющиеся о лестничные пролеты..

- Да заебал ты, дай мне я сам открою.
- Ты уже столько выжрал!
- Да пошёл ты на хуй!

Ольга пыталась сохранять непринужденность. Подниматься как можно громче. Топать. Но напряжение на её лице принимало ехидно-заговорническое выражение, а на ногах были спортивные тапочки...

Из матерного гула вдруг вырвался восторженный возглас
- Ну что хуёво?! Несёт по водной глади!
Возглас тут же обступили басистые резоны - Хули, ты орёшь?
- Да ладно пусть. Ебашь.
Голос декламатора ещё мощней ударил о стены - А где швартовы?! Всё оторвали бляди!

В этот момент, внимательно разглядывая ступеньки, Ольга вышла, из-за поворота. Декламатор осёкся, а его публика разразилась дружным хохотом. Ольга поднимаясь, улучила момент и бросила взгляд на компанию. У стены стояла батарея бутылок, на подоконнике сидел белобрысый парень, по обе стороны: двое его приятелей. Окурки, дым, закопченное окно, весёлые раскрасневшиеся лица. Ольга не опустила глаза. Она как будто продолжала смотреть на ребят, но смотрела сквозь них, в сторону, на стену, перед собой, одновременно стараясь как можно больше уловить боковым зрением.

- Здрасте. Здрасте. Здрасте - раскланялись присмиревшие пацаны.

Локоны в пучке волос мягко качнулись в ответ. Девушка легко взбежала по своему пролёту и зазвенела у двери ключами.

За её спиной компания приходила в себя - Напугал живописицу... Орёшь как ебанутый.- послышались приглушенные реплики - Теперь все будут знать, что тебе что- то оторвали...

Ольга улыбнулась. Зайдя в квартиру, она надула щёки и внезапно заторопилась. Не включая свет, она сорвала с себя заколку - волосы сонно покатились по плечам - вынырнула из блузки, запрыгала, закряхтела, стягивая бриджи. Заскочила в ванну. Через пару минут вышла от туда голая. Белея по тёмным закоулкам, засеменила в глубь...

В черном пространстве плавал диван. Листы разбросанные по полу дрейфовали к окну. По мере приближения к жёлто-красным всполохам ночного города, на них проявлялись эскизы, ряской или паутиной едва различимые в сумраке. По периметру подрамники и планшеты угрюмо упирались лбами о стены. Над всей болотной заводью возвышались мольберт и стул, друг против друга, как сухие каракатицы родителя и отпрыска.
Ольга включила свет. Все ожило. Город отдернул свои красные щупальца. Подрамники, обнаруживая томные акварели, развернулись от стен. Мольберт распахнул перед стулом холст с недописанной картиной. Спасительница торжественно прошла босыми ножками по мурлыкающим эскизам и села к мольберту...

Картина за которую села Ольга своеобразно повторяла только что увиденное в подъезде. Та же шпана, изображенная в зловеще гротескной и где то в романтической манере. Ракурс взят снизу, с площадки, отстающей от сцены на лестничный пролет. Ступеньки, перила, плитка: всё выписано реалистично, с фотографической точностью и являлось каймой сюжета, бытовым и даже трущобным вступлением. Однако перспектива была настолько искажена, растянута вверх и назад, что это рамочное пространство постепенно деформировалось и уже две фигуры приятелей в позе подпевающих трубадуров, начиная с ног и последовательно, теряли привычные очертания. Высвобождались линии, цвет, мазок становился резким, выразительным. Главный герой, продолжая перспективу, превращался в почти абстрактный образ: на ногах ботфорты, кляксы в которые он облачен, напоминают телогрейку. Лицо негритянское, черное, с сизым отливом при угадываемых европейских чертах и золотой шевелюре. На заднем плане этого живописного тунэля завихрялся и пестрел ночной город. Последнее по манере уже очень напоминало Ван Гога ''Звёздную ночь". Вообще произведение вызывало множество аналогий; Климт, Лотрек, Дали. Вспоминался даже мультфильм: "Бременские музыканты" Но несмотря на перегруженность и эгзальтированость, она все, же довольно ясно передавала, ни на что не похожее чувство: смесь ужаса и восторга, страха и желания. Этакая зловещая влюбленность...



Ольга проработала допоздна.
За окном, напротив, в такой же хрущёвке не осталось ни одного зажженного окна.

Главным образом она трудилась над дымным сфумато, покрывающем всё полотно. Эта связующая, сигаретная дымка, где то клубами, где то тонкой пеленой окутывающая подъездное трио, как усугубляла злачность обстановки, так и придавала ей романтичности.
Пришлось Ольге, и покорпеть над батареей бутылок. Высунув язык, она подолгу соразмеряла их взглядом, даже пересчитывала. Это было важно, так как ряд бутылок повторял странную перспективу, начинаясь с нормальной бутылки и заканчиваясь чуть ли не бочонком вина...
Наконец Ольга отложила кисточку и с довольной физиономией замерла перед картиной
- Живописица - смачно изрекла она, потянулась, потёрла свои маленькие груди ладошками, зевнула и сползла на пол.

Там она растянулась во весь рост и стала шарить руками, перебирая эскизы. Отдуваясь, дрожа ягодицами, судорожно отрывая от пола босые ноги, она дотянулась до листочка исписанного стихотворными столбиками. Начала монотонно читать

- Они уже и маковки не берут в рот
А говно как на дрожжах растёт
Им уже и с голоду умереть в пору
А говна уже целые горы
И вот когда оно со стен попёрло
Как возопили они и руки простёрли.. –

Ольга достала откуда то из под себя ручку и замерла, глядя в потолок...

В таком положении она провела ещё около часа. Писала, чиркала, бубнила про себя, пока на последнем исписанном листе с размаха не поставила точку

- А пока я Всеведущий разузнаю всё
Может черти там или ещё кто.
Призываю вас, верный мой народ
Во спасение своё мастерите плот

Ольга встала и сонным, но победным голосом дочитала

- И побежали монахи в кельи
И стали рясами связывать стулья
И пустились в пучину безбрежную
В это самое гОвно мятежное...

Брр! - передёрнула она плечами, выключила свет, прыгнула на диван и мгновенно заснула...

# # #

На следующий день Матвей и Ольга как обычно растовались на том же месте...

- В природе всё цвет, начиная с яркого спектра и до самых чёрных оттенков. Это я почти цитирую Иогансона. Эти чёрные оттенки он называл сложнейшими тонкими цветами в противовес тону... Светлому, темному в который превращали тончайшую гамму художники неспособные ее различить. И тончайший серый выраженный цветом есть цветовое отношение и Коро, по мнению Иогансона, с его серебряно серыми пейзажами тоже колорист. Стеклышки над которыми ты смеялась это начало понимания цвета. Его поиск. Работа над палитрой, а не как мы привыкли, добавили туда светлоты, сюда темноты, схватили соотношение и рады радешеньки…
Сегодня Матвей был взвинчен, еще более растерян и нависал над Ольгой как большое ветвистое дерево.

Светлое личико Ольги оставалось спокойным.
- Я тебя не понимаю Матвей. Да, соотношение. Это как мелодия, главное в ней интервалы, соотношения тонов. В живописи материал передаётся тоном, степенью светосилы...
- Цветом - напирал Матвей - Цвет в первичной чистоте имеет целую шкалу светосил, и в самом себе несет светосилу. В каких ни будь тропиках это буйство красок и весь её спектр хорошо виден, но разве это значит, что наши серые пасмурные пейзажи живут по каким-то другим законам цвета? Мне кажется импрессионисты помимо непосредственности впечатлений от реальности, привнесли в искусство и непосредственность понимания цвета, и это логически продолжая субъективную природу творчества, породило и то над чем охали и ахали Репины, Васнецовы и иже с ними: откуда это зеленое небо, лиловая трава и так далее - в голосе Матвея дрожал злобный сарказм, раздраженность, он ещё больше нависал, но при этом всё равно не казался страшным.

Ольга только удивлёно отходила назад - Может быть... Хотя, по-моему, ты перегибаешь палку...
- Ничего я не перегибаю!- взорвался Матвей
Лицо его тараторило с новой силой, а взгляд вперился в Ольгу с новой странностью
- Я составляю натюрморт из благородных материалов. Знаешь, как в древности примешивали к краскам золото, слоновую кость и тому подобное для насыщенности и благородства цвета. Я и это делаю, но по мере возможности. Но главное я сосредоточился на натуре, работаю с бархатом, шелком, костью, сталью, драгоценными камнями...-
Матвей приостановился и ещё ближе подошёл - Хочешь, вместе будем работать? У меня. Я таких вещей натаскал! –

Ольга от неожиданности вскинула брови. Она глубоко вдохнула, и в смешливой гримасе постепенно выпуская воздух, делала шаги назад - Да... Нет уж... Матвеюшка, ты... Может в следующий раз... Мне, знаешь, и без натюрмортов как то... Хватает...- она умилено закусила губу и махнула рукой - Ладненько. Не обижайся. Я побежала. До завтра...

На этот раз Ольга выныривала из под моста и мельтешила в неоновом свете стремительнее обычного. И голову держала торжественее. На лице ее, сквозь разочарованную улыбку и пелену задумчивости пробивалась весёлая решимость. Могло даже показаться, что вся Ольга как то вихляется. Как то нарочито выставляет под шквал городских огней свои локоны, как то двусмысленно и свысока поглядывает на тени прохожих. И что всё её шествие до чёрного ущелья двора, на дне, которого тлеет её хрущёвка, наполнено каким- то неведомым для окружающих содержанием.
Во всяком случае, её реакция на подъездную компанию в окне была несколько иной. Ольга только мельком бросила взгляд на окно, вошла в подъезд и невозмутимо и методично стала подниматься. Ее бёдра под бриджами воинственно напрягались с каждым шагом, талия прогибалась, грудь вызывающе выступала вперёд...

- Ты горланил: мой хуй превратился в ядерный гриб...
- А эта прошмандовка! Прямо бля-я-я-ять....
- Ну, ты засадил хоть?

Подъезд оглашался спокойным мерным бурчанием. Всегдашняя троица меланхолично позвякивала бутылками, негромко что-то обсуждала и, по всей видимости, вся компания переживала тихую похмельную стадию. Когда Ольга появилась из за поворота, на неё ни кто не обратил внимания. По-прежнему: белобрысый в центре, по бокам два приятеля, вяло процедили сквозь зубы своё ''здрасте" и продолжили бессмысленно пялиться в пол и перекидываться короткими фразами
- Маман меня выебет! Я бабло то её просадил...
- Я говорил на хуй эти сыкухи...
- Пойдём ещё по пузырю...

В этот момент в верхней площадки, куда уже успела, подняться Ольга и открыть свою дверь, раздался её звонкий голос
- Ребят, хотите стишок послушать?

Пацаны подняли свои угрюмые физиономии
- Чего!?

Ольга стояла «постройки смирно», нервно трясла ключами в руке, на её бледном лице горел алый румянец. Пытаясь взять развязную манеру, она слегка прикрикивала
- Ну чего? Стишок. Хочу вам смешную штуку такую прочесть. Прикольная. Хорошо? Щас... Подождите...

Ольга бросилась в квартиру. Хлопая на ходу выключателями, она забежала в комнату и присев на корточки, стала бешено перебирать исписанные листы. Мордашка её навострилась, локоны забавно прядали в такт, тонкие цепкие пальцы всё очень быстро и точно делали. Вся она маленькая, стремительная, вихрем зашелестела, по комнате и, оставив молчаливо буйствовать недописанную картину с "бруклинскими" персонажами, мгновенно вернулась к подъездным прототипам...

- Вот. Ну вот. Я вот тут такое написала. Ну, вы как бы...- Ольга с секунду помялась, затем торжественно подняла перед собой текст и начала:
У стен монастыря
Была куча говна
А монахи жили умерено
А говна было немерянно
И следили они зорко.
Кто же это срёт столько?
И даже постились чаще
Но всё пребывает говнище....

Ольга не спешила. Выговаривала каждое слово. С мультипликационной смачностью шипела: говни-щщщщ-е", нараспев тянула: «це-лые го-ры". Постелено голос её становился ровней, а свободная рука начинала взывать и простираться над импровизированной сценой...
Компания поначалу опешила. Но вскоре так же расслабилась и два «трубодура», поплыли в идиотских улыбках, а белобрысый с ехидным удовольствием откинулся на оконную раму...

-Господи! возопили все разом
-Из нас даже ни кто не пукнул, ни разу
А говно уже перевалило за стены
И во дворе его уже по колено
И, мол, Господи, если уж вникнуть
Каково нам, инокам, в фекалиях сгинуть!
Благочестивым, преданным Тебе отчаянно
Вот так в говне утопнуть, да и притом случайно!
А, мол, если где и согрешили пред Тобой, беспечные
То покарай нас стихией какой поприличнее...

В подъезде стоял оглушительный гогот. Ольга как заправская актриса пережидала шум в зале и с библейскими завываниями продолжала:
И только гласом снизошёл Всемогущий.
Поскольку говна было кругом и вонища!
- Слушайте меня смиреные
Я и сам тут в недоумении
Как и сказано про мои кущи
Всего в изобилии здесь и вина и пищи
Обедаю я конечно и ужинаю
Но столько наложить даже я не сдюжил бы....

А пока я Всеведущий...- говорила Ольга, по-хозяйски упиралась рукой
в бок и на лице её играла ироничная улыбка....

"И побежали монахи в кельи...- в другой раз живенько подытоживала
она сюжет и склоняла на плечо голову...

И наконец с эпическими интонациями Ольга завершала поэму:

И пустились в пучину безбрежную
В это самое гОвно мятежное
Так и плавают в нём поныне
В благочестии, но в уныние.

Раздались аплодисменты. Двое по сторонам, с глубоким пониманием всей художественной ценности произведения, безобразно лыбились и кидали в сторону белобрысого одобрительные реплики

- Ну что, не хуёво, да? Заебатая девчонка!

Белобрысый печально сплевывал и кривился

- Мда-а! 3аебись!-

Ольга поклонилась, энергично выпрямилась, рука её с бумагами эффектно упала на бедро, а лицо засияло ослепительной и наглой улыбкой

08.07.2009 12:10:22

Всего голосов:  6   
фтопку  3   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  3   
в избранное 0   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  7

  • Маниш | статус: прозаик
как-то первой боязно начинать.(вздыхает) где Цура?
хороший КК текст. точка.жирная.
08.07.2009 14:47:58
  • Имиш | статус: автор
Гм..Ну никакое это ни КаКа..От части может про КаКа, но не само оно гы гы гы..
08.07.2009 14:53:23
  • Маниш | статус: прозаик
не совсем поняла .героиня-КАКА?

или стихи,которые из этой эстетки вываливались в виде каки?

или проза рамка-а картинка рифмой нарисована?
08.07.2009 14:58:08
  • Имиш | статус: автор
Стихи - прямая речь. ровно как и диалоги пацанов из подьезда и сам подьезд, Контрастность этого по отношению к другому проста и очевидна..Но похвально вдумчивость читателя пытающегося найти подтверждение замыслу в самих стихах..( это метафоричный бонус исполненый как раз в стиле КаКа)
08.07.2009 15:13:29
  • Алекс1 | e-mail  | статус: критик
Господа, мож я и ошибаюсь, но это говно-с. Потому, что говном, о говне и в говне.
08.07.2009 19:45:24
  • Graf | статус: музыкант
Ничего не понял. А можно стихотворение то целиком запостить?
А нафига нужен посланный Матфей? Для колориту?
09.07.2009 02:17:09
  • Tsura tse tse | статус: автор
Ишь ты...умно. Гаргантюа и Пантагрюэль. Да Винчи рассуждает в своей "О науке и искусстве" о том, что " когда солнце находится на востоке, у всех освещенных частей растений - прекраснейшая зелень. И это происходит потому, что листья, освещенные солнцем в пределах половины горизонта" и...бла-бла-бла, а Рабле рассуждает о том, чем лучше подтирать задницу - шляпой или утенком.
Правда, в какой-то момент я испугалась, что Ольга перекушала первитину и вся ее палитра, любовно разделеннаяпо землям и пигментам и подготовленная к сладострастному троганию "белочкой" (а слева уже блестит лачок для фиксацири мазка...мммм! вкусно-то как, молодчина афтар, покаж какнить надосуге как рисованием баловался) превратилась в один сплошной густо-коричневый "какашкин цвет" (и такое бывает), но потом я успокоилась и поняла, что литература-таки развивается во времени. И Борису Виану так никогда не написать, хотя принцип остался тем же - "смысл человеческой жизни - в ей, самой" (essentia суть existentia) пардон за мой латынский. Ну вот, собсно, и все. Зачет (я бы даже рискнула в избранное). Но не рискну.
Остальныпм - много читать и еще больше думать.
19.07.2009 20:41:15
 
Смотреть также:
 
Имиш
 
 
  В начало страницы