Рондарёв Артём Раздел: Kult книги Версия для печати

В какой-то из наполненных неизбежными благоглупостями советских критических статей

о Колфилде - в целом сочувственной роману - высказывалась та претензия, что бунт подростка против капиталистической системы «не слишком глубок». Этому находилось, конечно же, разумное объяснение - чего же еще, мол, ждать от подростка. То есть, видимо, представлялось, что Колфилд повзрослеет и вот уж тогда вольется в настоящие ряды.

Об этом не стоило бы вспоминать, ибо что взять с советской критики в данном вопросе? Однако забавно то, что множество людей - тогда и после - с которыми я на тему Сэлинджера беседовал - высказывали сходную претензию: мол, бунт Колфилда никакой не бунт, а подростковая истерика, и интересоваться ею могут только инфантильные люди (это мнение друг мой Горелов расписал на целую статью, ибо вообще имеет некоторый зуб на советских людей in general).

В качестве аргументов постоянно приводится одно и то же: подумаешь, к блядям пошел, а они обидели, подумаешь, кол получил на уроке, подумаешь, утки… в таком духе. Недовольство Колфилда, в самом деле, похоже на обычное подростковое гоношение, а во многом им и является. Тут есть только одно «но».

Никто, по большей части, не примечает, что недовольство Колфилда миром скорее эстетического, нежели этического - или там этикетного - порядка. Ему не нравится лейтенант Генри, ему не нравится стригущий ногти детка Экли, ему не нравится похабщина на стенах. Довольно странно видеть за этим какие-то подростковые счеты с моралью - у подростков этих счетов обычно нет, а роман Достоевского написан про девятнадцатилетнего верзилу. Безусловная прелесть - и правота этих претензий - кроется в том, что они суть неотрефлексированное еще, неосознанное ощущение имманентной эстетической непривлекательности окружающей действительности - вещи, на которую все жалуются, и взрослые, и подростки, думая, что жалуются на глупость или нахальство. Наше извечное нытье по поводу тупой рекламы, наше недовольство безграмотностью вывесок или перманентом продавщицы в супермаркете - для них ведь нет никаких этических оснований, и справедливо говорят, когда говорят, что рекламу же ведь можно и не смотреть. Можно, верно, если подходить к этому с точки зрения морали (я, правда, не знаю, как, но ведь подходят). Можно не смотреть на несправедливость - тому примеров множество - но невозможно не замечать уродство. Едущий в метро человек с наполовину сожженным лицом соберет поневоле полный вагон внимания: и вагону неловко, и ему, вероятно, не очень приятно. Да, внимание сочувственное - но это, опять-таки, сторона морали. Эстетическая сторона же этого внимания оценивает ситуацию внеморально, только лишь с позиции «красиво-некрасиво». И это именно та сторона, которая делает внимание к уродству столько неодолимым и столь, в конечном итоге, неприятным как для наблюдателя, так и для жертвы.

История с нашим миром и в самом деле печальна - он, по большей части, некрасив (я не беру сейчас во внимание туристические фотографии). С этим можно соглашаться, с этим можно спорить, но недооценивать эту констатацию опасно - потому что, не уяснив, сколь велика среди наших повседневных претензий доля эстетического, вот этого самого колфилдовского неприятия мира, можно довольно быстро скатиться до бесконечного брюзжания, которым особенно отличаются московские бомбилы - те, что в голосе певца из радио, бумажной елке на новый год и дорожных указателях всякий раз усматривают зловещее влияние понаехавших, сионистского оккупационного правительства и лично Ельцина, развалившего СССР.

Когда, в 1955 году, Гульд записал свою первую пластинку - те самые Голдберговские вариации - и она наделала порядочного шуму, один из современных критиков назвал его «двоюродным братом Холдена Колфилда». Если брать традиционную трактовку мотиваций Колфилда, то сравнение это кажется глупейшим: еще не хватало в интерпретациях Баха находить бунт против истеблишмента. Я полагаю, однако, что критик говорил о том же, о чем и я сейчас: о бунте чисто эстетическом, о попытке восстановить утерянную в сонме навязанных правил красоту, попытке самонадеянной и безоговорочной, что вполне логично для двадцатитрехлетнего юнца, которым в то время был Гульд. Гульд перезаписал Голдберговские вариации через двадцать шесть лет - в этой записи уже нет прежнего азарта и напора, она совсем о другом: но характерно, что он предпринял именно эту попытку, так как практики такой - перезаписывать свои исполнения - у него не было.

Разумом и логикой все перерастают сэлинджеровскую книжку, и было бы глупо, если бы оказалось по-другому. Однако, во-первых, разум и логика - это еще не все, из чего состоит литература, а во-вторых, раздражение в адрес Колфилда со стороны взрослых людей, которое я наблюдал неоднократно - оно, по меньшей мере, странно и не объясняется традиционным указанием на инфантильность героя: никому же не приходит в голову ругать на том же основании гадкого утенка или Ганса и Грету. Складывается впечатление, что раздраженные люди сводят счеты с самими собой - с тою частью себя, которая еще помнит, как остро в подростковые годы чувствовалось эстетическое несовершенство мира, и помнит также, что взрослому человеку на недостаток красоты жаловаться стыдно, что у взрослого человека другие проблемы, что он должен быть прагматичен, немногословен и циничен. Примерно как лейтенант Генри.

Однако мир остается таким, как был - несовершенным и по большей части некрасивым. Нам неуютно в нем, и неуютно вдвойне оттого, что жаловаться и обижаться на некрасоту мира отчего-то считается инфантильным.

Вот Колфилд и страдает. За нас и от нас.

03.02.2011 00:10:56

Всего голосов:  4   
фтопку  0   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  3   
в избранное 1   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  0

 
Смотреть также:
 
Рондарёв Артём
 
 
  В начало страницы