Упырь Лихой Раздел: Kult публицистики Версия для печати

Падонки в Мировой Истории или ЖЗП (Часть III)

А. С. Пушкин
(1799 — 1837)

Личность сего падонка уже настолько затаскана, что мы долго думали, вставлять ли ее в иконостас. Но по здравом размышлении решили, что, пожалуй, стоит. В конце концов, он пострадал из-за ахтунга, а это уже достойно канонизации.
Пушкин любил баб. Замужних предпочитал всем остальным. Например, в 1828 году Пушкин писал С. А. Соболевскому: «Безалаберный! Ты ничего не пишешь о 2100 мною тебе должных, а пишешь о m-me Керн, которую с помощью Божией я на днях уеб». Пушкиноведы считают, что известное всем нам со школьных пеленок «Чудное мгновенье» случилось для поэта слишком поздно, когда Пушкин уже охладел к предмету своей страсти. Отсюда и падонческий слог.
Пушкин был выйобистый задира. Любого мудака, нечаянно отдавившего ему ногу, он готов был убить на дуэли, защищая свой дворянский титул. Иногда его на улице путали с обезьяной и дразнили дети, обзывая уродом и грязным ниггером. Их он тоже убивал. Но не чужд был Пушкин и веселой шутки. Впрочем, об этом давно все написано. Шутки Пушкина всегда становились поводом для дуэлей. Лицейский друг Пушкина Кюхельбекер, про которого поэт сочинил четверостишие, где шла речь о блевотине и поносе, взбеленился и едва его не застрелил. К счастью, на тот раз обошлось. У Пушкина, надо сказать, крыши не было совсем: однажды он вызвал на дуэль собственного дядю Ганнибала Лектора, который на балу отбил у него одну аппетитную девицу. Пытался застрелить и поэта Рылеева, но по молодости не попал.
Особо опасен был для Пушкина известный дуэлянт Ф. Толстой по кличке Американец. Он к тому моменту замочил полтора десятка людей и имел дуэли чуть не каждый день. Причины вызовов были самые идиотские: то противник «косо взглянул на него», то «дерзко взглянул», то и вовсе «не взглянул». Решив доконать Пушкина, Толстой распространил слух о том, что поэта высекли в Тайной канцелярии. Пушкин из всего общества узнал эту сплетню последним и затеял срач, который, за неимением интернета, производился через письма.

Был он долго погружён,
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он.
Но, исправясь понемногу,
Он загладил свой позор,
И теперь он, слава Богу,
Только лишь картёжный вор.

Толстой отвечал Пушкину эпиграммами в том же духе:

Сатиры нравственной язвительное жало
С пасквильной клеветой
не сходствует нимало.
В восторге подлых чувств
ты, Чушкин, то забыл,
Презренным чту тебя,
ничтожным сколько чтил.
Примером ты рази, а не стихом пороки.
И вспомни, милый друг,
что у тебя есть щёки.

Поэт, разумеется, взбеленился. Это его-то назвали чушком? Его хотят отхлестать по дряблым щекам? Вызов был послан, дуэли было не миновать, но непонятно каким каком падонков все же помирили знакомые…
Это всё дела, многократно описанные в литературе прошлых лет. А вот подробности последних дней Пушкина прояснить не мешало бы.
Итак. В Пушкина стрелял барон Геккерн. Почему так получилось? Оных Геккернов вообще было два: «отец» и «сын». Первый барон был нидерландским посланником в Петербурге, педерастом и просто старой жабой. Он полюбил Дантеса, молодого гвардейского офицера, и усыновил его, поделившись заодно своей фамилией и титулом. Занятия однополой любовью с йуным зайкой омрачились тем, что экс-Дантес неожиданно влюбился в женщину. Жена Пушкина (а это была именно она) ахтунгу не отказала, ибо муж ее красотой не отличался. В свою очередь Геккерн-старший страшно разволновался, боясь потерять любовника, и поспешил прислать Пушкину письмо, в котором обозвал его рогоносцем. Тот в ответ обозвал барона сифилитиком, а его сынка вызвал на дуэль.
Дальнейшее известно.


Эдгар По
(1809 — 1849)

Сейчас ведется много споров на предмет того, кто выдумал само слово «готично» — ведь готика, по идее, английское понятие, но тот факт, что развил этот жанр именно американец Эдгар По, по мнению авторов, не поддается сомнению.
По не повезло в жизни — его родители были актерами бродячего театра и рано оставили Эдгара сиротой. Взятый под опекунство в семью богатого табачного коммерсанта, он сначала хотел поступать в военную академию, однако на занятия литературой отчим не давал денег, потому зарабатывать пришлось собственным трудом. Тем более, что у отчима родился собственный сын, и на наследство претендовать с этого момента было бессмысленно. Осталось херачить для журналов.
По был не подарок. Он был подвержен мании преследования, клаустрофобии, депрессиям и неврозам. Эти мании и фобии заметно усугублялись пьянством, делавшим из писателя настоящего монстра. А под конец жизни По, по некоторым сведениям, стал употреблять морфий.
В полной мере Эдгар По был подвержен и психосексуальным расстройствам. Например, он женился на своей тринадцатилетней кузине Вирджинии, которая отставала в умственном развитии и до самой смерти сохраняла детские повадки. По другим сведеньям, готичного падонка привлекало таинство некрофилии. Целый букет разнообразных расстройств носил в себе наш падонок.
По часто напивался вдрыг и очень боялся, что однажды его похоронят, пьяного в умат, заживо (как известно, того же боялся похожий на него внешне Николай Гоголь, это позволяет нам думать, что они были однояйцевыми близнецами). Что однажды и произошло.
Последний раз По был замечен на людях в США, в обстановке вонючего трактира. В окружении разного сброда он из последних сил хуярил свой новый креатив. Который, судя по всему, уже никем прочитан не был… Следующие несколько дней Эдгар провалялся в бреду, мучимый галлюцинациями. После чего — смерть. Погост. Крышка. Зато сейчас он знаменит.

Даниил Хармс (Ювачев)
(1905 — 1942)

Некоторые считают, что этот падонок замечательно устроился в жизни: для публики он писал детские стихи, а на досуге сочинял детям казни и хоронил ночами выпавших из окна старух, топя в болоте чемоданы с их иссушенными артритом, подагрой и маразмом телами.
На самом деле в жизни Даниила всё обстояло далеко не так радужно, как может показаться простому фтыкателю. Родился он 30 декабря 1905 (12 января 1906 н.с.) в Петербурге. Отцом его был «народоволец» Иван Ювачев, перед тем проходивший два года по Сахалину в ножных кандалах. Само рождение падонка искренне и откровенно описано им в своей автобиографии: «…Я оказался недоноском и родился на четыре месяца раньше срока. Папа так разбушевался, что акушерка, принявшая меня, растерялась и начала запихивать меня обратно, откуда я только что вылез. Присутствующий при этом один наш знакомый, студент Военно-Медицинской Академии, заявил, что запихать меня обратно не удастся. Однако несмотря на слова студента, меня все же запихали, но, правда, как потом выяснилось, запихать-то запихали, да второпях не туда….»
Чтоб Хармс родился во второй раз, матери пришлось дать сильного слабительного. Естественно, рожденный таким образом падонок с самого начала не мог считаться нормальным. Что и подтвердилось несколько позже, когда подросший и возмужавший Хармс стал впервые задумываться о том, чего б такого замутить. Достигнув юношеского возраста, он начал хуярить свои креативы в кругу тогдашних питерских падонков — обэриутов (ОБЭРИУ они расшифровывали как Объединение Реального Искусства), куда входили поэты А.Введенский, Н.3аболоцкий, Ю.Владимиров и др. афторы, использовавшие приемы алогизма, абсурда и гротеска. Креативы Хармса за неимением интернета распространялись в рукописях, но афтор не упускал случая также и зарисоваца перед публикой на творческих тусах. Под вкусы быдла не прогибался: однажды, услышав из зала «КГ/АМ» от какого-то манерного чмошника, влез на стул и выкрикнул, взмахнув палкой: «Я в конюшнях и публичных домах не читаю!» Поскольку чтения происходили в каком-то гламурном совковом ВУЗе, случился скандал, и Хармса едва не исключили из Союза поэтов. Но сказать, чтобы это остудило афтора? Никогда! Обиженные Даниилом ахтунги, впрочем, тоже не успокоились, и в 1929 году его таки вытурили из Союза поэтов по пошлой и формальной причине — за неуплату членских взносов. Но падонак плевал на них с высокой горы — он тут же вступил в Совпис, где ахтунгов было не в пример меньше.
С выбором имени Даниил долго колебался, подписывая свои высеры то как ДСН, то как Хармс, то как Дандан или Шардан. Всего же клонов он настрогал штук 20 — так было удобней сраца в каментах.
Веселье, однако, длилось недолго: лишь только гидра советской власти нарастила клыки взамен выпавших молочных зубов, начались происки цензуры. В 30-м году деятельность падонков была нелюбезно обозвана «формализмом», и им тут же встречно предложили хуярить про первомай и субботники. Падонки вежливо отказались.
Самуил Маршак, еще до того предвидя надвигающийся пиздец, предложил Хармсу хуярить для детей — всё ж какой-то кусок хлеба, да и фамилия будет там-сям мелькать (такая же ненастоящая, прочем, как и Маршак). Хармс призадумался. Но голод — не тетка. К тому же уже было однозначно понятно, что открыто вести падонческий образ жизни в этой стране ему не дадут. Потому с 1928 афтор начал публиковать стихи для детей в журналах с бобруйскими названиями «Чиж» и «Еж». Удалось даже припихнуть несколько детских книжек, в том числе «Иван Иваныч Самовар», «Игра» и «Миллион». Но гибель сообщества «обэриутов» таки ударила по афторам — Хармса скоро арестовали и отправили в ссылку в Курск.
Ссылка не была гиперссылкой — через короткое время Хармс вернулся в Лениград, чтобы продолжить хуярить.
Цензорам он по-прежнему клал на воротник, выражая свою позицию предельно просто: «Меня интересует только «чушь»; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства». Собственно, как и любому падонку, Хармсу доставлял удовольствие сам процесс высера. Дойдет ли креатиф до фтыкателя — это было уже не столь важно. Срач и провокация — вот что было куда важней, интересней и веселей. В конце концов падонок прекрасно понимал всю тщету усилий по поводу того, чтобы оставить свой след на земле. Всё равно, говорил он, ахтунги всё засрут. Так что ладно уж. И хуярил просто так — в тетрадочку. Или в ЖЖ, где неоднократно грозился «зажечь беду вокруг себя». На мнение окружающих ему, как и раньше, было поебать.
Идеологам от литературы с этим примириться было никак невозможно. Но наученный горьким опытом Хармс развел такую клоноферму со своими именами, что пришить ему тот или иной пышущий насмешкой высер было очень затруднительно. И цензура на некоторое время затаилась.
Под конец жизни (если можно так выразиться, ибо был он совсем не преклонных годов) у старины Хармса окончательно полетела резьба — по уровню падоночности его креативы достигли таких высот, что показывать их кому-либо стало просто опасно. Таков, например, был креатив «Реабилитация»:

Не хвастаясь, могу сказать, что, когда Володя ударил меня по уху и плюнул мне в лоб, я так его схватил, что он этого не забудет. Уже потом я бил его примусом, а утюгом я бил его вечером. Так что умер он совсем не сразу. Это не доказательство, что ногу я оторвал ему еще днем. Тогда он был еще жив. А Андрюшу я убил просто по инерции, и в этом я себя не могу обвинить. Зачем Андрюша с Елизаветой Антоновной попались мне под руку? Им было ни к чему выскакивать из-за двери. Меня обвиняют в кровожадности, говорят, что я пил кровь, но это неверно: я подлизывал кровяные лужи и пятна - это естественная потребность человека уничтожить следы своего, хотя бы и пустяшного, преступления. А также я не насиловал Елизавету Антоновну. Во-первых, она уже не была девушкой, а во-вторых, я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится. Что из того, что она вот-вот должна была родить? Я и вытащил ребенка. А то, что он вообще не жилец был на этом свете, в этом уж не моя вина. Не я оторвал ему голову, причиной тому была его тонкая шея. Он был создан не для жизни сей. Это верно, что я сапогом размазал по полу их собачку. Но это уж цинизм - обвинять меня в убийстве собаки, когда тут рядом, можно сказать, уничтожены три человеческие жизни. Ребенка я не считаю. Ну хорошо: во всем этом (я могу согласиться) можно усмотреть некоторую жестокость с моей стороны. Но считать преступлением то, что я сел и испражнился на свои жертвы, — это уже, извините, абсурд. Испражняться - потребность естественная, а, следовательно, и отнюдь не преступная. Таким образом, я понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь на полное оправдание.
<1940>

Афтор уже тогда сообразил, что ничего хорошего его не ждет. Разделял он и достойную стоиков позицию жертвенности ради искусства, потому не удивился, когда советская власть, жопой чуявшая, что Хармс ненавидит ее, как можно ненавидеть только сорвавшихся с цепи ахтунгов, стала снова копать под падонка. Разумеется, одной только «Реабилитации» хватило бы, чтобы из Даниила сделали котлету по-киевски. Убиение старухи сапогом тоже не расценили бы как невинный закос под Достоевского — времена были уже не те. Хармс понимал это, посему наиболее падонческие тексты прятал подальше — мы уж не стали разбираться, куда именно. Во всяком случае, ахтунгом он точно не был, о чем свидетельствует наличие аж двух жен и этот гетеросексуальный стишок, которым он обрисовал свое отношение, возможно, к кому-то из них (а возможно и еще к какой понравившейся пелотке):

Ты шьешь. Но это ерунда.
Мне нравится твоя манда
Она влажна и сильно пахнет.
Иной посмотрит, вскрикнет, ахнет
И убежит, зажав свой нос
И вытирая влагу с рук.
Вернется ль он — еще вопрос.
Ничто не делается вдруг.
А мне твой сок — сплошная радость.
Ты думаешь, что это гадость,
А я готов твою пизду лизать, лизать без передышки
И слизь глотать до появления отрыжки.
<1931>

Но судьба писателя была уже решена. Обэриутов к тому моменту — кого посадили, а кого и расстреляли. Нашли оружие и против Хармса, взявшись цепкими лапами за его т.н. официальное творчество — уж в «Чиже» с «Ежом»-то Даниил действовал без клонов…
Хармс был арестован 23 августа 1941 года. Понимая, что это край, и с тусами покончено, на допросе он открыто подтвердил, что все это время занимался вредительством и детские свои книжки пропитал падончеством насквозь (вовсе не удивительно, что пугливые ахтунги унюхали крамолу и здесь). Это означало, что написанное им можно пытаться вырубить теперь только топором, как ту достоевскую старушку. Выход из ситуации напрашивался один — физическое устранение Хармса. Кое-кто предложил просто отрубить ему руки, чтобы афтор не мог хуярить креативы, но остальные ахтунги возмутились и сочли этот способ негуманным — руки у Даниила были красивыми.
2 февраля 1942 года Хармс умер в тюремной психбольнице. Умер, замученный голодом. Вторая его жена, испугавшись обысков, следовавших в то время один за другим, тут же смылась из дома. Война уже началась, на улицах Питера рвались бомбы. И тогда близкий друг Хармса Яков Друскин отправился на квартиру к писателю, чтобы спасти разбросанные рукописи и вывезти их из эвакуации.
Благодаря Друскину эти бесценные тексты намного пережили автора. Они дошли до читателя, проникли в интернет. И сегодняшний бум вокруг имени Хармса убедительно говорит нам о том, что настоящие падонки, даже уйдя из жизни, способны смеяться над своими палачами.
Продолжение следует. ато!

Оригинальные авторы: Упырь Лихой/Артём Явас

14.09.2011 02:09:14

Всего голосов:  4   
фтопку  1   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  0   
в избранное 3   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  0

 
Смотреть также:
 
Упырь Лихой
 
 
  В начало страницы