Упырь Лихой Раздел: Kult публицистики Версия для печати

Падонки в Мировой Истории или ЖЗП (Часть IV)

Сальвадор Дали
(1904 — 1989)

О Сальвадоре Дали написано и рассказано уже столько, что перелопачивать по-новой всё это говно, казалось бы, занятие пошлое и навязшее в зубах — нечто вроде пушкинистики. Однако выявить суть этого гениального падонка несколькими яркими мазками всё же необходимо, ибо бесталанных мразей ХХ век знал много, а действительно одаренных людей — раз два и обчелся.
Прежде всего — Сальвадор был, несомненно, йобнутым на всю голову. Сам о себе он, впрочем, говорил: «Когда я пишу картины, я чувствую себя сумасшедшим. Единственное различие между мною и сумасшедшим в том, что я не сумасшедший». Но мы-то с вами понимаем…
Рисовать каляки-маляки Дали начал еще в 4-хлетнем возрасте. Примерно тогда же впервые почувствовал себя Наполеоном, однако на этом, по собственному признанию, не остановился. Одержимый маникальным влечением к говну и вообще любым дурнопахнущим вещам, он в своих изысканиях скоро дошел до некрофилии. Но первой его любовью была именно дефекацыя — в прямом и переносном смысле. Высеры этого падонка не ограничивались виртуозным маханием кистью, в свободные минуты он писал книги, занимался фотографией и на пару со своим другом, режиссером Луисом Бунюэлем, ебал собственную жену, о чем впоследствии малевал рисунки непристойно-дрочильного содержания (они в числе прочего вошли в полное собрание его графических работ). Чтобы как-то разнообразить быт, с Бунюэлем на пару он иногда снимал кино, к которому сам писал сценарии. Вот небольшая выдержка из скрипта к «Андалузскому псу», настроченная шкодливой рукой Дали:
«Насильник наступает, с большим трудом волоча за собой на длинных веревках какой-то груз. На экране появляется поплавок, затем — дыня, потом — двое молодых послушников и, наконец, два великолепнейших рояля. В роялях лежат трупы ослов. Их ноги, хвосты, крупы и экскременты переполняют эти обители гармонии. Когда один из роялей проезжает перед объективом, мы видим большую ослиную голову, свесившуюся на клавиатуру».
Как мы видим, лечиться афтору нужно было начинать еще тогда, в 1928-м. Но поскольку мертвые жывотные в те годы действовали на публику умиротворяюще (Бобруйск в те годы представлялся обывателям чем-то средним между авгиевым конюшнями и съемочной площадкой зомбофильмов Сэма Рэйми, слоган которых гласит: «Когда в аду не останется места, мервые зашагают по земле»), то Дали продолжал хуярить как ни в чом не бывало. В следующем фильме он уже показывал срущих женщин. Попутно водил крепкую мужскую дружбу с Пикассо — тем еще падонком…
Заебавшись терпеть приставания Бунюэля, положившего глаз на его аристократическую сраку, он отказал ему от дома и к тому же запретил ебать жену. А сам при первой же оказии наструячил книшку, где всё подробно и обстоятельно рассказал. Когда же Луис заикнулся о том, что не по-бротански так, не по-пацански как-то, Дали похлопал его по плечу и пояснил, что книги пишет для того, чтобы обосрать других, а вовсе не себя, и было бы странно ожидать от него обратного.
«Срать» для него было не просто аллегорией. В книге «Искусство пука» художник заявил: «Стыдно, стыдно вам, Читатель, пукать с давних пор, так и не удосужившись поинтересоваться, как протекает это действо и как его надобно совершать». Его исследование различных форм пердежа до сих пор является основным справочным источником по этому вопросу, и сводится в основном к следующему выводу: «Чтоб здоровеньким гулять, надо ветры выпускать» (также из этой книги, в частности, вытекает, что громкий пердеж с выбросом полужидких фекалий Дали считал главным признаком здорового организма. Так что, падонки, не сцыте!).
Существуй во времена Дали такая штука как интырнет, знаменитый сюрреалист точно вел бы там колонку «Фкусно срать». Вонь вообще всегда была его фетишем и любимой игрушкой. Например, собираясь на первое свидание со своей будущей женой, художник натерся мазью, приготовленной из козьего помета, сваренного в рыбьем клее. Но это цветочки по сравнению с тем, что он вытворял на холсте. Должно быть, обладай кал теми же качествами, что и краска, картины Дали, навсегда бы застряли в коричнево-шагреневой гамме. Уж так он любил дерьмо, что, наверно, не отказался бы порисовать вантузом, обмакнутым в унитац.
Если следовать словам Дали о том, что художник думает рисунком, то сам он думал не иначе как жопой. На картине «Le Jeu Zugubre», пишет он, «кальсоны, заляпанные экскрементами, выписаны с таким тщанием и реалистическим самодовольством, что вся группка сюрреалистов терзалась вопросом: «Он копрофаг или нет?». Дали твердо заявляет: нет, добавляет, что считает такое отклонение «отвратительным», однако, по-видимому, лишь после этого случая у него ослабел интерес к экскрементам.
Известный журналист и писатель Джордж Оруэлл возмущенно высказался по этому поводу: «Никому не дано быть вместилищем всех пороков, и Дали хвастается, что он не гомосексуалист, но в остальном набор извращений у него так богат, что кто угодно мог бы позавидовать». По поводу же его наполовину выдуманной автобиографии он сказал буквально следующее: «Можно спорить о том, что Дали совершил и что — вообразил, но ни в его взглядах, ни в его натуре нет даже самых минимальных человеческих приличий. Он так же антисоциален, как и блоха».
Дали очень любил свои красивые усы. Он часто подкручивал их кончики кверху, золотил их и всячески пытался сделать похожими на тараканьи. На одной из многочисленных выставок поставил макет своей головы, всунул внутрь двух крыс и вытащил их хвосты сквозь дырочки под носом — они должны были изображать ожившую растительность под носом. Однако защитники животных отбили крыс у афтора, обозвав его сволочью и садистом. Никита же Хрущев, известный своей нелюбовью к изобразительному искусству, сказал ставшую известной впоследствии фразу: «Я этому дяде с большими усами усы бы пооткрутил». Дали в ответ на последнее заметил: «Пока все разглядывают мои усы, я, укрывшись за ними, делаю свое дело». И оказался беспезды прав. Хрущева же впоследствии неоднократно дразнил, говоря, что «если в стране нет по меньшей мере пятидесяти сортов сыра и хорошего вина, значит, страна дошла до ручки». Несчастный генсек до ручки в итоге и дошел, обозвав всех художников пидарасами, а выставку в Манеже, не имея возможности дотянуться до Сальвадора, раздавил всмятку бульдозерами.
Проживший всю жизнь в роскоши и достатке, Дали к старости обленился и рисовал уже всякую мазню. Жене Гале он несколько настоебенил, и она много времени проводила в своем личном замке, где развлекалась с молодежью. Когда же старушка сошла в могилу, сюрреалист и вовсе порвал с творчеством. Мозги его подводили, усы и хуй обвисли, а жизнь казалась именно тем, о чем художник грезил всю жизнь — говном, но сюрреалиста это уже не радовало. Окончательно закручинившись, Дали в 1989 году схватился за сердце и, подумав для разнообразия над смыслом бытия, помер. В бога он не верил, да, впрочем, и в космонавтов тоже.
Похоронили Сальвадора Дали, как было завещано, под плитой посреди музея имени себя, предварительно забальзамировав. Где его усатая мумия, надо полагать, и лежит по сей день в ожидании Страшного Суда…

Фаина Раневская
(1896 — 1984)

Фаина Григорьевна Фельдман — фигура такого полета, которую вряд ли кто сумеет переплюнуть. Ибо несмотря на то, что вошла в десятку самых выдающихся актрис ХХ века, всю жизнь вела падоночий образ жизни, и знамя это не уронила.
Психология падонка и, в частности, похуизм в отношении денег, крепли в ней с детства. Сходив впервые в кино в 12 лет, Раневская была в такой ахуе от увиденного, что разъебала копилку с деньгами (на которые сама себе должна была покупать рыбий жир и, естественно, никогда не покупала) и раздала соседским детям. Нахуй деньги, когда тут такое!
Никнейм «Раневская» появился при сходных обстоятельствах. Однажды по дороге из театра у девушки выпали деньги из торбы и улетели с потоком ветра.
— Гляди, как красиво летят! — заявила она. Ахуевший спутник пробормотал: «Замашки как у чеховской Раневской», побежал ловить бумажки и, поскользнувшись, ебнулся в лужу.
Раневская решила стать актрисой. На что отец сказал: «Ты совсем, чо ли, ты ж заикаешься!» Фаина напряглась и послала семью нахуй. После чего уехала из родного Таганрога в Москву.
Столица приняла девушку-падонка неприветливо. Во всех театральных школах над ней ржали и принимать не хотели. Когда кое-как устроилась и даже начала выходить на сцену, постоянно происходила какая-то хуйня: то опрокидывала декорации, то выкрашенная в чернилах лиса делала шею чорной, и над этим все смеялись. Парик цеплялся за стенные гвозди и повисал отдельно от Раневской… В конце концов ее вышибли из театра. А после — еще из дюжины театров. Промелькнула революция, потом двадцатые годы… Фаина ходила из театра в театр, но всюду была сплошная лажа. С последнего места ее выжили старпёры из труппы.
Скитаться по театрам актрисе к тому моменту остопиздело. Решив, что она пошла не тем путем, Раневская целый год сидела дома, продавала вещи и ни с кем не разговаривала. За это время падонок в ней дозрел и начал вылезать наружу. Но пришел Михаил Ромм и позвал сниматься в кинофильме «Пышка» по Мапассану. Тут Раневская развернулась — несмотря на то, что фильм был немой, выучила французский язык. Когда из Франции приехал писатель Ромен Роллан, то чуть не обосрался на сеансе: из раскрытого рта экранной Раневской сыпался французский мат. Позже фильм был продан во Францыю…
Сниматься в кино Раневской не понравилось. «Болтаешься в кадре, — говорила она, — как говно в проруби…» Но постоянно хотелось жрать. Потому приходилось играть всяких идиоток. После роли в «Подкидыше», где она сочинила себе фразу «Муля, не нервируй меня», за актрисой часто носились дети и эту самую фразу кричали ей вслед. Однажды, когда это ее заебало, Раневская повернулась и сказала: «Пионеры, идите в жопу». И всё так и случилось: меньше чем через 70 лет пионерия пошла в жопу…
После войны, уже известная в массах, Раневская возвращается в театр и начинает изводить режиссера Завадского, которого называла «блядь в кепочке». Данные ей роли она изменяет до неузнаваемости, гонит отсебятину, вместо «е» нарочно произносит «э», дымит всю дорогу папиросами и вообще всячески бузит. Когда ее роль в пьесе «Спекулянтка» перевесила весь остальной спектакль, режиссер не выдержал и вытурил Раневскую из театра Моссовета, заявив, что ему не нравится ее еврейский акцент.
Ей вообще не везло с национальностью. В 1942 году Сергей Эйзенштейн хотел снять ее в фильме «Иван Грозный», в ответ на что министр кинематографии Большаков решительно воспротивился, написав: «Семитские черты Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах». Взяли другую актрису. Фаину этот факт так разозлил, что она заявила: «Я лучше буду продавать кожу со своей жопы, чем когда-то сыграю у Эйзенштейна!»
В 1956 году Раневская получила квартиру в Москве. Рядом жили поэт Твардовский и композитор Богословский. Второй ее обзывал старухой, а первый ему за это постоянно пытался набить морду. В гости захаживала журналистка Татьяна Тэсс, чье творчество Фаина называла «сопли в сахаре». Однажды, не выдержав этой дарьедонцовщины, Раневская создала виртуала по фамилии Кафинькин, который якобы жил в деревне Малые Херы, и принялась спамить Тесс письмами дебильного содержания. В частности, когда Тэсс черкнула о Раневской похвальную статью, Кафинькин отозвался на это так:
«Артистку не знаю и знать не хочу. И зачем вы пустили на нее Вашу научную мысль? Зачем Вас метнуло на пережитки счастливого прошлого нашей суровой действительности? Старуха, согласно вашему яркому описанию данных поведения, ненормально помешанная, такая и ларек может ограбить.
Писать надо про людей, как я, про мой возраст. С Вашими рассуждениями про таких, как я, надо с большой буквы кричать. У артистов ничего не проходит красной нитью, а я многие годы жил с буржуазной отрыжкой в голове, говел, имел сношения, а под влиянием Вас пробудился, и теперь прошу вернуть мои гражданские права».
Прикола никто так и не понял, поэтому пришлось срочно вводить в каменты персонажа Усюськина, который засвидетельствовал, что Кафинькин помер от расстройства.
Когда надо было кого-то обосрать, Раневской однозначно не было равных. За это ее обзывали за глаза черноротой. В начале 60-х в театре им. Пушкина на репетиции актрисе сделали замечание: «Фаина Георгиевна, говорите четче, у вас как будто что-то во рту».
«А вы разве не знаете, что у меня полон рот говна!» — выпалила актриса. И вскоре ушла из театра. Она вообще любила краткость во всем.
Однажды Раневской приснился сон: Аркадий Райкин дразнится картузом, полным денег. Фаина потянулась за бапками, упала с кровати и сломала руку. С тех пор ее ненависть к деньгам усилилась втрое.
— Страшно грустна моя жизнь, — говорила Раневская. — А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сирени и делала перед вами стриптиз. Вы знаете, что такое говно? Так оно по сравнению с моей жизнью — повидло.
Вернулась к Завадскому. На репетициях жгла пуще прежнего: «Сегодня дивная погода. Весной у меня обычно болит жопа… Ой, простите, я хотела сказать спинной хребэт, но теперь я себя чувствую как институтка после экзаменов».
Откалывать номера возраст вовсе не мешал. Купив посреди зимы огромный огурец в театральном буфете, Раневская однажды на сцену и сказала другой актрисе: «Гляди, какой замечательный огурец я тебе принесла. Хочешь — ешь его, хочешь — ебись с ним…» В зале все попадали со стульев. Режиссер объявил перерыв.
— Я не пью, я больше не курю и я никогда не изменяла мужу — потому еще, что у меня его никогда не было, — заявляла актриса журналистам. — В общем-то, у меня нет недостатков. Правда, у меня большая жопа и я иногда немножко привираю.
Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это однажды надоело, и он попросил актеров устроить ей бойкот. Когда пришла Раневская, между не и актерами состоялся следующий монолог:
— Здравствуйте!
Все молчат.
— Здравствуйте!
Никто не обращает внимания.
— Здравствуйте!..
Тишина.
— Ах, никого нет? Тогда я пойду поссу!
В старости Раневская наконец-то взяла свое. Она репетировала только с теми актерами, с которыми хотела. Она отменяла мизансцены, переставляла отдельные фразы, куски текста и даже мебель на сцене и за кулисами. Однажды Завадский закричал Раневской из зала: «Фаина, Вы своими выходками сожрали весь мой замысел!» — кричал ей режиссер. «То-то у меня чувство, как будто наелась говна», — бурчала в ответ Раневская. Прочие актеры стонали и рвали волосы под мышками, но сделать ничего не могли: на женщине-падонке держалось всё. Потому терпели любую выходку. В том числе и ее постоянные высеры в адрес всех подряд:
— У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.
— У него голос — будто в цинковое ведро ссыт.
— Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы. Ведь знаете, как будто Станиславский не рождался. Они удивляются, зачем я каждый раз играю по-новому.
В 83-м году, когда ей было уже 87 лет, Раневская решила уйти из театра, мотивировав это тем, что скоро умрет от отвращения. «Всю жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй», — жаловалась она и убеждала всех не есть хлеб из булочной, так как рабочие на него ссали. Сказывался подступающий маразм. Но даже на пороге смерти актриса продолжала жечь как аццкий сотона. Когда начальник ТВ спросил, в чем увидит ее в следующий раз, ответила: «В гробу».
В 84-м актриса умерла. По собственному признанию, нормальной роли за всю свою жизнь она так и не получила. В театр ходила, как в мусоропровод. После смерти актрисы некие люди собрали бумажки, куда она записывала свои мысли и издали под названием «Дневник на клочках». Надо думать, узнай Раневская, что кто-то вывернул ее грязное белье, непременно бы послала издателей в жопу, как давешних пионеров — хоть бы и пришлось крикнуть это с того света.

Продолжение следует. ато!

Оригинальные авторы: Упырь Лихой/Артём Явас

25.10.2011 00:51:00

Всего голосов:  4   
фтопку  1   
культуризм  0   
средне-терпимо  0   
зачёт  3   
в избранное 0   



Логин: * Пароль: *
Текст: *

Комментарии :  0

 
Смотреть также:
 
Упырь Лихой
 
 
  В начало страницы